- Кто-кто, а сторожевые катера первыми войдут в Северную бухту, - весело поддержал его Яков Кобец.
- Живы будем -увидим. Вон, слышишь, боцман в дудку свистит. Пошли, хлопцы, обедать!
«Динь- динь!» -тонко перезванивали склянки на кораблях, солнышко блестело, снег поскрипывал под ногами, а матросы весело спрыгивали со сходни на чисто убранную палубу катера.
Яков Кобец первым приподнял крышку люка жилого кубрика. Оттуда пахнуло чем-то удивительно вкусным. Посредине кубрика возвышался накрытый клеенкой, уставленный тарелками и бутылками стол. Возле него хлопотал боцман Саковенин.
Стол сегодня был особенно богат. К празднику были получены подарки от трудящихся Кавказа.
Все собрались вокруг стола, но не садились, видимо ожидая кого-то. Снова открылся люк, и по вертикальному трапу в кубрик спустился Глухов и с ним Флейшер. Глухов был одет в новый темно-синий китель, звенели на груди ордена, он впервые за все время надел их.
Кобец толкнул локтем стоящего рядом Козлова:
- Смотри-ка, сколько орденов наш комдив заслужил! Орден Ленина, два ордена Красного Знамени и орден Суворова III степени. Это за Севастополь и Феодосию, за Новороссийск и таманские десанты.
Глухов весело поздоровался, поздравил матросов е праздником и, улыбаясь, оглядел их. Вот они стоят перед ним, люди разных национальностей: широкоплечий украинец Яков Кобец, рядом с ним уроженец Севастополя худенький Козлов, дальше - смуглый, словно взъерошенный адыгеец Гиса Папеш, за ним рослый белорус Иван Месан, а вот боцман Саковенин и механик катера украинец Догадайло. Эти люди защищали Севастополь, высаживали десант в Феодосию и Евпаторию, в Южную Озерейку и не так давно первыми ворвались в Новороссийский порт, [176] высаживали десант в Эльтигене. Много славных дел за плечами у этих бывалых моряков с нашивками за тяжелые ранения, с орденами и медалями на груди.
- Ну что ж, начнем, товарищи! - пригласил Глухов к столу. И когда, придвинув банки, моряки стали садиться, мелодичным звоном зазвенели ордена и медали, напоминая о прошлых походах и десантах.
Командир катера старший лейтенант Флейшер произнес тост за праздник и за победу, чокнулись алюминиевыми кружками, улыбаясь друг другу, толкаясь в тесноте и не замечая ее.
Шумела у борта беспокойная волна, слегка покачивая корабль. В запотевший иллюминатор был виден заснеженный берег, штабеля ящиков, сложенных у пирса.
- За тех, кто в море и кто дерется сейчас на крымском берегу! За встречу в Севастополе! - произнес тост Глухов.
- За скорую! - уточнил Козлов.
Наверху по деревянной палубе загрохотали сапоги вахтенного матроса, пахнуло морозным воздухом.
- Радиограмма комдиву! - проговорил вахтенный, опуская руку с белым бланком и с завистью поглядывая на праздничный стол и раскрасневшиеся лица сидящих.
Глухов прочитал радиограмму, показал ее старшему лейтенанту Флейшеру и спрятал в карман кителя.
- Вы тут продолжайте без меня, - сказал он Флейшеру, - а мне надо идти!
Командиру дивизиона Глухову было приказано в ночь на 8 ноября снова выделить сторожевые катера для конвоирования судов с пополнением десанту в районе Эльтигена.
В штабной землянке Глухова встретил Чеслер.
Глухов заметил лежавшую на столе раскрытую книгу. «Интересно, - подумал он, - что он читает?» Скосив глаза, он прочел:
«А ты забыл, как под Новоград-Волынском семнадцать раз в день в атаку ходили и взяли-таки наперекор всему?»
«Так это же Николай Островский», - вспомнил Глухов.
Чеслер будто нечаянно прикрыл книгу развернутой картой. Если бы кто-нибудь сказал Чеслеру, что можно в [179] минуту передышки читать художественную литературу, он ответил бы: «Не до этого сейчас!» Но книга, лежащая на столе, не была для него беллетристикой. Это был душевный разговор со старшим и опытным боевым товарищем.
- Ну, Петро, чем порадовало сегодня нас начальство? - спросил его Глухов. у
Он любил этого энергичного и храброго офицера, который был его учеником и сослуживцем еще в мирные довоенные дни. Чеслер работал вдохновенно, у него все горело в руках.
- Дела, как на войне, Дмитрий Андреевич! Начальник штаба высадки капитан второго ранга Нестеров сообщил, что противник перебрасывает из Севастополя в Камыш-Бурун и другие порты первую флотилию быстроходных барж и отряд торпедных катеров.
- Да, хорошего мало. Немцы догадались, наверное, что большие корабли в проливе мы использовать не можем, а катеров у нас не так уж много, и хотят зажать десант с моря и с суши. Что ж, будем драться с ними на море! Не так страшен черт, как его малюют. Днем дадим людям отдохнуть, а с наступлением темноты приступим к погрузке и часа в двадцать два и выйдем. Узнай-ка прогноз погоды.
- Да прогноз все тот же: норд-ост три-четыре балла, море до трех баллов. Погода все время свежая.
- Кого же нам послать? - рассуждал вслух Глухов. - Есть катер 081 Флейшера, но он должен идти на ремонт. Здорово ему досталось за последнее время. Да ничего не поделаешь, придется послать его. Сходи и ты, Чеслер, на нем. Дай предварительные указания Флейшеру и иди отдыхать.
- Есть! Все будет сделано, - весело ответил Чеслер, провожая Глухова до дверей землянки. Он был искренне рад тому, что сегодня ночью пойдет в море, что не нужно сидеть и мучиться неизвестностью в сырой и прокуренной землянке, в то время как сторожевые катера будут сражаться в проливе. Только на командирском мостике корабля Чеслер чувствовал себя на своем месте.
Получив приказание на выход, Флейшер с боцманом старшиной 1-й статьи Саковениным еще раз осмотрели катер. Возле кормового орудия вражеским осколком был [180] пробит борт. Пробоину заделали сами моряки, а сколько еще других повреждений…
Ночью на рейде установилась тишина. Катер 081 по-прежнему находился у пирса. Два дня назад он выдержал бой с немецкими БДБ, получил несколько пробоин в корпусе и должен был уйти на ремонт, но обстановка в проливе не позволяла этого сделать: блокада немцев с моря Эльтигена усилилась, и каждый наш катер был чрезвычайно нужен.
В 23 часа на катер 081 неожиданно прибыл начальник штаба высадки капитан 2 ранга Нестеров.
Флейшер встретил Нестерова, и тот, потирая руки на холоде, весело спросил:
- А где у вас тут свет есть?
- Пройдемте в штурманскую рубку! - пригласил Флейшер, не подозревая еще, в чем дело. В это время подошел и поздоровался командир звена Чеслер.
В тесной штурманской рубке Нестеров достал из нагрудного кармана приказ командующего и зачитал его. Это был приказ о награждении Петра Чеслера орденом Отечественной войны I степени и Флейшера - орденом Красного Знамени.
- Ну вот, товарищи катерники, не забывает вас командование! - сказал Нестеров, поздравляя Чеслера и Флейшера. - А сейчас слушайте боевую задачу.
И Нестеров объяснил, что нужно конвоировать к месту высадки в Эльтиген большой морской катер - так называемый «сочинский трамвай» - с тендером на буксире. На него будут погружены десантники, медицинский персонал, снаряды и медикаменты. Он не стал им объяснять, что от успеха их похода будет зависеть жизнь многих сотен бойцов на «огненной земле». Они это понимали и сами.
В кромешной темноте конвой снялся с рейда Кротково. В море их встретила небольшая волна, небо было завешено тучами, холодный ветер гулял в проливе. Флейшеру с мостика катера 081 было видно, как у Камыш-Буруна лениво поднимались, качаясь на тонких зеленых стеблях, бледные ракеты. Далеко на севере, наверное на вершине Митридата, вспыхивал и гас желтый свет прожектора.
Флейшер не первый раз выходил на катере в Керченский пролив. Он хорошо знал расположение минных полей, отмелей и банок, знал, где проходит течение, с какого [181] мыса противник может осветить прожектором и где у пего стоят береговые батареи.
Переход через пролив прошел на этот раз благополучно. Немецких кораблей не встретили.