Он соткан из инстинктов, пробирающих до глубины души, хватающих цепкими крючками о позвоночник и мнимой боли. Именно боль подталкивала его к псевдораскаянию ошибок, которые не были совершены. Вселяла чувство, будто он потерял что-то очень ценное, невозможное к завоеванию или покупке. Эдакий столбняк из-за крупиц времени, так неотвратимо утекающих сквозь пальцы. Множество собственных жизней...
Если бы он повстречал человека, который испытывал что-то подобное. Наверное, обнял бы его сразу же, поскольку очень часто впадал в подобное состояние, как сейчас.
Иногда казалось, что если постоять на одном месте и сильней прислушаться, возможно, будет слышен голос земли. Неподвижно, чувствуя себя вырезанным коллажем, фон вокруг становится совершенно неважен и только некое вездесущее существо, имеющее пронизывающий взгляд, будет смотреть в упор, стараясь изо всех сил что-то донести.
Но ещё секунда и ты абсолютно ничего не слышишь, твой разум трезвеет.
Тут же приходит осознание повседневности. Прошло всего лишь несколько минут, и ничего не случилось. Конь всё так же двигается, меряя шаг. Обычная осенняя природа.
У Финчёва была своя теория на всё это. Может быть, именно в таким способом, Бог прикасается к человеческим душам. Наваждение — странное состояние, которое мало кому по-настоящему ведомо.
А верил ли Яромир?
Этот вопрос был куда сложнее, чем мог показаться на первый взгляд. Считая себя закоренелым атеистом, он не мог отрицать существования подобных моментов. В общем, что уж тут скажешь, сложным человеком был этот Финчёв. Со своими тараканами в голове. По идее можно было обосновать такое эхом войны, которую мужчина пережил.
Но увы — нет.
Поскольку ещё до службы испытывал своё здравомыслие.
Несколько часов в седле вознаградили мужчину свежими и позитивными эмоциями. Преодолев лесополосу, Уголь вывел его на открытую местность, где раскинули свой лагерь северные кочевники. С неба начали сыпаться льдистые снежинки, предшествуя разразиться непроглядной метелью.
Яромиру даже не пришлось искать кого-то, чтобы спросить о старике. Завидев всадника издалека, люди сами заинтересованно подходили, запрокидывая головы в попытках поговорить с гостем. Он же, остро ощущая своё превосходство, взирал на всех с высоты крупа лошади, но при этом старался выглядеть приветливо и даже улыбаться.
Вскоре около Финчёва столпилась целая делегация, состоявшая из детей и некоторых зевак, слонявшихся без дела. Худощавый мужчина выделился из общей массы, протиснулся вперёд с высоко поднятой рукой, в которой сжимал товар на продажу. Его челюсть немного задрожала из-за желания пробудить интерес. Указывая на тушки копчёного лосося, он затараторил.
— Рыба. Надо на зиму? Хорошая, ещё есть. Бери! Жирная! — он казался весёлым, и в то же время смотрел с неистовой мольбой в глазах, как будто от продажи зависела его жизнь.
Яромир понимал — эти люди, в особенности мужчины, почти все склонны уходить в долгий запой. И спиртное для таких, как этот худощавый — почти что смысл жизни. Выгоды не было отдавать ему бутылку, поскольку это являлось главным козырём в рукаве Финчёва.
— Рыба не нужна, собака нужна. Для охоты. Ездовые меня не интересуют, — он махнул рукой куда-то вдаль, как будто этот жест мог объяснить аборигену всё более подробно.
— А-а-а... Туда-туда, — закивал неудачливый продавец, показывая именно в ту сторону, куда только что случайно махнул Яромир.
Это очень порадовало всадника, и тот, воодушевлённый таким поворотом событий, растрепал гриву коня приговаривая.
— Ничего-ничего, скоро назад поедем.
Спешившись, дальше пошёл сам, сжимая поводья. Яромир опасался, что конь может взбунтоваться от такого большого количества людей, а те то и дело пытались навязать своё общество. Достав из сумки пакет с сахаром, потихоньку прикармливал гнедого на протяжении всего пути к чуму старика. Она располагалась на окраине поселения, даже можно сказать, что жилище было отделено ото всех остальных построек.
Дед сидел возле входа в палатку и курил длинную трубку. Его лицо было похоже на печёное яблоко, морщинистое и обветренное. Глаза мутные и тёмные, но юркие, имеющие живой огонёк хитрости. На шее висели очки с крестовидными прорезями, а сам он был одет в штаны и рубаху из оленьих шкур. С виду казалось, одежда была громоздкой и засаленной временем.
Щенков нигде не было видно. Лишь многочисленные собачьи следы, хаотично рассеянные вокруг, развеяли все сомнения. Шагнув к старику, он на некоторое время присел на корточки, чтобы поравняться со своим будущем собеседником, тем самым вселяя доверие.