– Давай!
Помощник ударил по спусковому рычагу: завизжала освобождённая тетива, заскользил по смазанному жиром желобу снаряд.
– Шшуух!
Полетело, кувыркаясь, дымящееся ядро. Звонко лопнуло, ударившись в деревянную стену башни; выплеснулась смесь, вспыхнула, вгрызаясь в брёвна. В башне забегали, начали лить воду; но нефтяное пламя не гасло – наоборот, ещё больше расползалось по стене.
– Шшуух!
Рядом взорвался огнём очередной снаряд. Высунулся из бойницы отрок с деревянной бадьёй; хлопнула тетива – парень повис вниз головой со стрелой в горле.
Огненные снаряды перелетали через стену; сначала пожары тушили, но скоро не стало ни воды, ни сил; очаги разгорались, увеличивались, соединялись, выбрасывая в небо жирный чад и снопы искр; и, в конце концов, весь город превратился в один огромный костёр.
Солнце покинуло небо, не в силах видеть этот ужас, вытолкнуло вместо себя луну; но никто и не заметил, что пришла зимняя ночь – было светло и жарко от пожаров, как летним днём.
Батый решил не ждать утра и дал команду на штурм.
Подгоняемый копьями, вперёд пошёл хашар из пленных, заполняя трупами многочисленные проломы в стенах; а следом в город ворвалась монгольская конница.
Рязань погибла.
* * *
Тысячник подбежал к Бату:
– Хан, нам не хватает людей! Багатуры валятся с ног. Пленных ведут и ведут, сабли уже затупились.
– Чего ты хочешь?
– Вели перераспределить урусов, пусть и другие тысячи поработают.
– Ладно.
Тысячник благодарно оскалился, побежал к своим.
Полуголые люди со зверски скрученными руками ждали своей очереди. Их подводили, ставили на колени в бесконечные неровные ряды. Тыкали жалом сабли в затылок: наклонись. Вдоль шеренги шёл вспотевший багатур и рубил: голова отлетала, катясь и подпрыгивая. Тело выстреливало в небо дымящимся фонтаном и падало. Ещё шаг – удар: сивый бородатый шар, закатив глаза, скачет капустным кочаном. Ещё шаг – удар: косы разлетаются, сметая снег. Ещё шаг…
В этом конвейере самым жутким были не последнее бульканье из перерубленной шеи, не потоки чёрной крови, смывающей снег до дымящейся, оттаивающей посреди зимы земли. А – равнодушие, с которым делали рутинную работы монголы.
Новые ряды вставали на колени. Одни багатуры отходили, отдуваясь, размахивая натруженной рукой – на их место вставали следующие. Потом возвращались отдохнувшие.
Визжали точильные бруски; сабли быстро тупились, зазубренные о шейные позвонки.
Сотник уже не кричал: охрип. Рукой показывал: следующие.
Шаг – удар. Шаг – удар.
Бату повернулся к Субэдэю:
– Вообще-то это не очень разумно.
– Что? – не понял темник.
– Рубить головы. Оружие стачивается. Люди устают, а утром в поход. Надо придумать что-нибудь более эффективное.
– Я подумаю.
– Ага. И юртчи своих подключи, высоколобых. Кстати, а где Иджим?
– Не видел. Прикажу найти.
– Ладно, надо хоть немного поспать. Пошли. Очень длинный день.
– У нас впереди ещё немало длинных дней, хан. В этой стране полно городов, и каждый набит урусами. Ещё рубить и рубить.
* * *
Женщина была в одной сорочке. Дмитрий бессильно опустился на колени, одёрнул подол, прикрывая посиневшие голые ноги. Золотые распущенные волосы разметались по снегу, перемешанному с бурыми запёкшимися комками; к груди прижался ребёнок, почти младенец. Рядом лежал, уткнувшись матери в бок, второй – чуть постарше.
«Им же холодно», – вдруг понял Ярилов.
Сбросил золотой плащ, прикрыл. Расправил подбитые мехом полы. Пошатываясь, пошёл дальше.
Один конец бревна догорал; красные огоньки подмигивали, прощаясь. И гасли. Сел на второй конец: звякнули мечи, мешая. Вытащил из ножен короткое изогнутое лезвие с золотым шариком на рукояти. Посмотрел. Вдруг закричал:
– Ты во всём виновен, железка орхонская!
Бросил на землю, затоптал. Расстегнул пояс с длинным боевым мечом, отбросил. Пошёл дальше.
– Эй, православный!
Остановился, не понимая. Переспросил:
– Ты меня?
– А кого же ещё, мил человек? – закивал старичок, перемазанный в саже. – Тут больше и нет никого живого. А мёртвых-то полно.
– Чего тебе?
– Помог бы. А то я уж не молоденький. Руки отваливаются.
И показал на раскоп.
– Так-то землю не взять, каменная, – захихикал старичок и подмигнул, – так я под кострищем ковыряю. Здеся оттаяло чуток, можно.
Дмитрий молча отобрал заступ, ударил – земля захрустела, поддаваясь. Копал яростно, всю душу вкладывал.
– Ты не особо шибко, слышь. Не глубоко. На локоть – и хватит. А то до скончания времён не управимся. Чай, и так сойдёт, лишь бы в землю, – сказал старичок, – ну ладно, работай пока, а я подтаскивать буду.