– Это точно, – Жук поднялся, отряхнул портки от налипших травинок. – Пойду, учение с гриднями продолжу. А то волю им дай – будут валяться на солнышке до конца света… Во, наступает уже.
– Что? – не понял Дмитрий.
– Конец света. Впервые вижу, чтобы твой ближний боярин так бегал, чрева богатого не жалея.
Князь пригляделся. По косогору топал ножищами багровый от натуги Сморода.
Долго хватал воздух раззявленным ртом. Наконец, отдышался и прохрипел:
– Беда, Дмитрий Тимофеевич. Караван на Тихоне побили, разграбили.
– Кто?!
Боярин виновато развёл руками:
– Не поверишь, княже. Друзья твои лучшие. Сараши.
Июль 1229 г., порт Солдайя, Крым
Хорошему купцу всё нипочём. С любой бедой справится. Проводника в безлюдной пустыне найдёт, а не найдёт – по наитию обнаружит занесённую песком тропу до оазиса. По запаху и цвету волн определит верное направление в морском просторе. От разбойников отобьётся, глупого властелина обаяет, жадного чиновника подкупит – и доставит товар. Свой барыш получит, невиданные редкости задёшево купит, да в обратный путь.
Чтобы вернуться когда-нибудь в эти чудесные места.
Вся Ойкумена перед ним. Новые города, шумные рынки, неизведанные пространства. Купцы – эритроциты цивилизации, красные кровяные тельца. Кислород новых знаний и нужных вещей разносят по телу человечества, добираясь до самых глухих уголков.
И город торговый – неистребим, живуч. Едва оправилась Солдайя от десанта сельджуков – заявились монголы. Стражу на стенах меткими стрелами проредили, ворота разбили, огромную контрибуцию наложили – и ушли.
А город поднялся вновь, отряхнулся. Ворота починил, места пожарищ на торгах продал: желающих строить лабазы, караван-сараи да таверны всегда хватает. И живёт: пыхтят меха кузниц, стучат молоточки медников, шумят разноязыкие рынки.
И порт в месте впадения реки Судак в бухту цветёт полосатыми парусами, пахнет рыбой, водорослями и пряностями. По скользким доскам шлёпают босые грузчики, скрипят калигами разморённые на солнце стражники, стучат высокими каблуками персидские купцы. И плещется море, облизывая зелёные брёвна причала.
В то утро публика столпилась, глядя из-под ладоней на редкую картину: в бухту входил двухмачтовый неф под красно-золотым венецианским флагом, таща на буксире фелуку. Рыбацкое судно болталось туда-сюда. Рыскало неуверенно, как кобель на поводке, ищущий на незнакомой улице забор, у которого можно задрать заднюю лапу.
Седобородый капитан подогнал неф к причалу по лихой дуге, пижоня и красуясь.
Кто-то узнал:
– Да это же «Изабелла» Винченцо Туффини! Готовьте кошельки, синьоры: будет славная торговля.
Сам хозяин выглядел помятым и явно не разделял оптимизма встречающих. Стоял у сходней и бурчал капитану:
– Ну, и чего мы сюда припёрлись? Чем я буду торговать? Хорошо, что твои вандалы не добрались до груза в твиндеке. Дюжина бочек вина да три десятка рулонов парчи: тьфу, слёзы, а не товар. И за трофейную фелуку выручим гроши.
– Следует радоваться, что мы живы, синьор Винченцо – усмехнулся капитан, – и то – благодаря случайности, милости Всевышнего и храбрости рыцарей-храмовников. А то стали бы главным блюдом на рыбьем пиршестве или лотом на аукционе рабов.
– Кстати! – щёлкнул пальцами хозяин. – Спасибо, что напомнил.
Подошёл к борту и крикнул:
– Нет ли среди почтенной публики продавцов с Нижнего рынка? Имеется, что предложить.
Пожилой брюхатый перс с выкрашенной хной бородой, завсегдатай рынка рабов, поднялся на борт и кивнул:
– Готов прицениться. Кто у тебя, фряг? Юные девочки? Или хорошие мастера, знающие ремесло?
– Отчаянные ребята, семь штук. Настоящие красавцы, силачи и воины. Было бы больше, да и этих с трудом успел спасти от мечей.
Итальянец выругался, поминая «ке куло», «мерда» и каких-то монахов, не способных вовремя остановиться.
Из твиндека поднялись связанные пираты-неудачники. Они щурились на солнце и морщились, трогая перевязанные окровавленными тряпками раны.
– Плохой товар, – покачал головой перс, – никуда не годный. Ещё и порченый. Вот этому полурослику и цена – половина. А что с этим плечистым? Его головой тесали камни? Или использовали вместо тарана, пробивая борт корабля?
– Ну ты, харя сарацинская, – пробурчал потомок викингов, пуча единственный глаз, – если бы не верёвки, я бы с тобой по-другому поговорил. Выдрал бы тебе бородёнку по одному волосу. Крашеный, как портовая шлюха, тьфу.
Работорговец опасливо отступил к борту и заметил: