Сараши не оставляют своих мертвецов. Уносят в болото и там сжигают, на тайном островке, особым обычаем. Иначе неупокоенные будут приходить по ночам. Выть, требовать достойного погребения и терзать виновных в неуважении к смерти длинными отросшими ногтями.
Десятник вдруг подхватился, вытащил меч. Замер в боевой стойке, глядя на заросли ивняка.
Из кустов выбрался костистый старик в одежде из рыбьей кожи. Не обращая внимания на русичей, подошёл к телам, опустился перед ними на колени. Прошептал:
– Ай, пойсуке. Что же вы, ребятки? Зачем дали себя обмануть?
Прикрыв слезящиеся глаза, гладил длинными пальцами распухшие мёртвые лица. Наклонялся, целовал чёрные выклеванные глазницы.
– Пойдём, – тихо сказал Дмитрий десятнику, – пусть попрощается.
– Это тот самый? Хозяин иховый?
– Да. Не будем мешать.
Когда отошли подальше, десятник не выдержал, спросил:
– А не сбежит? Получается, он атаман разбойничий. Без его ведома разве сараши напали бы?
Дмитрий спросил про другое:
– Нашли, куда они добычу утащили?
– Да. На песке следов полно. Там, в рощице, на коней навьючили и ушли.
– На коней, говоришь?
– Знамо дело, не на горбу же переть. Следов полно от подков. Десятка три лошадей, не меньше. А что не так, княже?
– Всё не так. Болотники не умеют коней обиходить. Вообще. Подойти-то боятся. Они бы на челноки погрузили и рекой ушли, в топи свои.
– Это что значит? – удивился десятник. – Получается, не сараши пошалили? А кто тогда?
Дмитрий на это не ответил. Сказал:
– Купцов похороните по-человечески. Хватит им тут смердеть.
Дружиннику хотелось что-то спросить. Передумал, пошёл исполнять приказ.
Князь сел у костра. Прикрыв глаза, слушал, как стреляют сучки в огне, как шипят стекающие с медного котелка капли.
Шесть лет он здесь, в этом времени. Думал поначалу: вот она, настоящая жизнь. Возможность для свершений, правильных дел. И получалось ведь: сражался славно, князем стал по справедливости – за заслуги, не по крови. Друзей нашёл. Истинных, каких в прошлой жизни и не было.
Семью обрёл. Женщину – свою, любимую. Как подумает о Настеньке – сердце грохочет, словно подковы Кояша в галопе. А мальчишки? Сыновья, кровинки. Ромка – вылитый: даже ходит и говорит, отцовскую манеру повторяя. А Антошка на мать похож: волосёнки золотым пухом, глаза серые.
О чём ещё мечтать? Только об одном: сохранить, сберечь, защитить это всё – и Настин счастливый стон в темноте, и беззаботное детство сыновей.
Время жестокое. Своё отстаивать надо, зубы показывать. Драться за своё: город, княжество, безопасность и благополучие семьи. От рязанских притязаний на Добриш отобьёшься – глядь, спиной к Владимиру повернулся. А к Юрию Всеволодовичу спиной нельзя – живо петельку на горло накинет. И не потому, что душегуб – просто эпоха такая. Каждый – за себя.
Князья потому и не послушали, посмеялись, когда пытался рассказать им о грядущей опасности. Ну, поведай, прорицатель новоявленный, когда вернутся монголы? Тю, через четырнадцать лет? Точно знаешь? А сможешь угадать, какой масти жеребёнка моя кобыла принесёт? Да ты умом скорбный, Дмитрий Тимофеевич. Тут не знаешь, что завтра ждёт: пожар, недород, кубок с ядом от нетерпеливого наследничка. Ты сказки про далёкое будущее врёшь, а сам не можешь угадать, какая цена на борти осенью будет…
Монголы, похоже, раньше придут. Недаром Субэдэй привет передал, о долге напомнил. Ох, недаром. Кто его знает, какое это прошлое – точь-в-точь такое, как в университете учили, или совсем иное.
А ведь Дмитрий просто не хочет об этом думать. Гонит неприятные мысли. Другим занимается, вроде этого альтернативного торгового пути по реке Тихоне, в пику князю Владимирскому. Сколько уже людей из-за него погибло, проекта этого? К полусотне подбирается число…
Дмитрий услышал кряхтение, открыл глаза. Хозяин сарашей подошёл. Протянул дрожащие руки к костру, будто замёрз в разгар июльского дня. Словно постарел сразу на век.
– Прости, – сказал Дмитрий.
– Руки у них связаны были. Чёрные борозды на запястьях. И рёбра поломаны. Били их, мальчиков наших. Второй, что улыбчивый – правнук мой. Думал, когда-нибудь дело своё передам. Ругал всё его: больно уж смешливый.
Дмитрий вспомнил жуткие распухшие лица без глаз. Какой из них улыбчивый был? Вздрогнул, повторил:
– Прости. Намеренно всё так обставили: чтобы и Добриш обвинить в неспособности безопасность обеспечить, и с тобой навсегда рассорить. Из-за меня всё. Из-за острога на Тихоне. Надо к Юрию Всеволодовичу ехать. Повинюсь, велю закрыть новый путь. Да! Надо ехать.