– Пустите! Убивают!
Не открыли.
Начал толкать доски – одна поддалась. Пропихнул Антошку, пролез сам, обдираясь, занозя живот. Пробежали огородом, тут братик сомлел: подогнулись ножки, упал в ботву.
Схватил на руки, потащил – тяжёленький! Выскочили на соседнюю улицу, и там – топот копыт! Роман опустился бессильно, закрыл лицо руками, слёзы брызнули.
Топот стих. Конь дыхнул прямо в лицо. Ромка открыл глаза. Закричал:
– Кояш, родненький!
Золотой конь повернулся боком: садись, мол. Да куда там! Кояш огромный, до гривы-то не дотянуться.
Жеребец подтолкнул мордой, направляя. Собрались с силами, побежали дальше. Из переулка вывернулся дядька: морда страшная, глаза красные, в руке – топор. Заорал:
– Вот мальцы княжеские! Хватай!
Кояш всхрапнул, ударил дядьку широченной грудью – того отбросило, повалило вместе с забором. Затих.
Вот уже рынок рядом. Конь подтолкнул пацанов к телегам: прячьтесь мол. А сам поскакал к городским воротам.
Ромка долго не раздумывал: увидал крытую повозку с высокими колёсами, расписанную невиданными цветами и птицами, под пологом – сено. Залезли под сено, а там – сундуки да ящики. Еле уместились. Ромка закидал братика и сам прикрылся. Нащупал рот Антошки да ладошкой прикрыл, чтобы плача не было слышно.
Умаялись сильно. Пригрелись и уснули.
* * *
Привиделось чудовищное: будто маменька лежит на полу, вывернув голову; волосы распущенные разметались, лицо серое; и шепчет, зовёт, а вместо слов – пузыри кровавые лопаются.
Ромка проснулся, закричал от ужаса. Тут же скрип колёс стих, повозка остановилась.
Кто-то принялся по сену шарить, бормоча непонятное. Вытащил мальчишек, встряхнул, спросил грозно:
– Э, шайтана дети, воровать залезли?
– Нет, дяденька, – всхлипнул Ромка, – мы испугались да в сене спрятались. Из Добриша мы.
Подумал и добавил:
– Вот те крест! – и перекрестился, как маменька учила.
А Антошка пустые ладошки показывал: мол, и не скрали ничего.
Подошёл толстяк: борода красным крашена и завита, как шкура у ягнёнка, а халат богатый, шёлковый; сам важный – огромным чревом колышет, словно пропавший боярин Сморода. Закричал:
– Почему обоз остановил? Что тут у тебя, харя кыпчакская, опять колесо соскочило?
Возница, как мог, объяснил. Оба по-русски говорили плохо, но общались на нём – видать, друг друга языков не знали.
Толстяк наклонился – от бороды запахло вкусно, как из маменькиных коробочек с притираниями – и спросил:
– Из Добриша? Чьи?
Ромка вспомнил, как жуткий дядька с топором искал «мальцов княжеских». Пальцы незаметно крестиком сложил и соврал:
– Дружинника дети, Жука. Он в походе сгинул. Убёгли из дому: мачеха злая замучила.
Про злую мачеху нянька сказку рассказывала, страшную.
Толстый запустил пальцы в красную бороду, задумался. Потом улыбнулся притворно:
– Ну и правильно, что убежали. Будете у меня жить, в Сугдее. Голодные?
– Ага, – кивнул Ромка, – с утра не евши.
– Накорми, – кивнул перс кыпчаку, – и давай, давай. Нельзя стоять, ехать надо, а то до зимы в Биляр не доберёмся.
Возница дал лепёшку и рыбы кусок. Ромка по-честному лепёшку разломил, отдал брату половину. Кыпчак вздохнул, в повозку подсадил, протянул кожух:
– Укрывайся, холодно ночью. Эх, мескен малайлар. Сирота добришская. Меня Рамилем зовут. Вот такие же у меня были, как вы, только дочки.
Ромка хотел было сказать, что так не бывает: девчонки – они девчонки и есть, куда им да мальчишек-то. Но промолчал. А Рамиль снова вздохнул:
– Были, да. Только померли прошлый год от лихорадки.
Скривился, будто незрелое яблоко надкусил. Отвернулся, разобрал поводья. Хлестнул лошадей и запел песню – долгую, протяжную, словно степная дорога.
Октябрь 1229 г., город Биляр
Дмитрий всю ночь бродил, не помня себя. Вздыхали под сапогами доски билярских мостовых, лаяли во дворах собаки, почуяв чужака. Плакали проснувшиеся в своих зыбках младенцы, и сонные матери утешали их, сунув грудь. Серебристая луна смотрела равнодушно, бросала под ноги чёрные тени – бездонные, как река Стикс.
Утыкался в какие-то заборы, блуждал в переулках. Заполыхали факелы, звякнуло железо: встретился ночной караул. Что-то выспрашивали, глядя в закаменевшее лицо. Махнули рукой, отстали.
Очнулся у церкви: видно, забрёл в русский квартал. Дёрнул дверь – оказалась открыта, старенький батюшка забыл запереть. Пахло деревом, смолой, воском. По ночному времени было пусто и темно, только догорала лампадка под чёрной иконой в ладонь с образом Богородицы. Упал на колени, да не молился – забыл слова. Лишь спрашивал: за что?