– Чего ты испугался, милый? – серебряный голос рассыпался смешками, подпевая зазвеневшим украшениям. – Неужели я так подурнела от жизни в степи?
Айназа положила руки на плечи, посмотрела в лицо, будто впитывая образ. Потом прижалась – горячая, близкая.
– От тебя дымом пахнет и конским потом. Пыльной дорогой и полынью.
– Извини, некогда было помыться, – буркнул князь.
Отстранился. Расстегнул плащ, бросил в угол. Начал сдирать кольчугу, звякающую кольцами.
– Я люблю твой запах. Люблю всё, что связано с тобой.
Дмитрий напился холодной воды из ковша. Посмотрел на жену побратима, сказал:
– Ты зря пришла. И так разговоры ходят в становище, что сардары живут на одну постель. Да и вообще.
– Пусть ходят любые разговоры. Глупые, несчастливые людишки просто завидуют нашей любви.
Дмитрий вздохнул. Всё равно придётся сказать, какой смысл оттягивать?
– Послушай, мы совершили ошибку. Моя вина. И не стоит её усугублять. Больше не приходи ко мне. Ты – несвободна.
– А ты? Ты – свободен?
Промолчал. Айназа заговорила певуче, будто курай запел над просторами Камы:
– Думаю о тебе – каждое мгновение. Благодарю Всемогущего за то, что наградил, позволил жить в одно время с тобой…
Ярилов вздрогнул: зачем про время? Догадывается или просто так? Молодая женщина продолжала:
– Ночи с тобой коротки, как глоток. Дни без тебя тянутся, как века. Я вся таю, словно масло у огня, когда ты рядом. Пальцы твои лепят из меня, что хотят, будто я глина, а ты – гончар. Не злись и не упрямься, иди ко мне. Я излечу твои раны, батыр. Я поцелуями выпью тоску твою…
Вновь подошла. Помогла снять рубаху. Погладила татуировку, прошептала:
– Здравствуй, змейка, я скучала.
Дмитрий прикрыл глаза. Плыл по реке, степные цветы сверкали на берегах кровавыми каплями, солнечные зайчики прыгали по волнам…
– Настя…
Зачем надушила золотые волосы? Обычно ты пахнешь чистой росой, подснежником, свежим снегом. А сейчас аромат горячий, терпкий, как степной ветер. И глаза не серые, словно низкое осеннее небо, а – жёлтые, будто камень алатырь в звенящих подвесках…
– Называй меня Настей, мне нравится.
Очнулся. Оттолкнул. Схватил пропотевшую рубаху с лежанки, начал торопливо надевать. Загремел железом, застёгивая пояс с мечом.
– Что случилось, любимый?
– У меня дела.
– Надолго?
– Навсегда. У меня всегда будут другие дела, другие мысли, другая жизнь.
– Я буду ждать.
– Нет. Сейчас ты уйдёшь и больше никогда не появишься.
– Она умерла! Слышишь? Она давно умерла и не вернётся.
– Зря ты это сказала.
Вышел, оставляя за спиной плачущую женщину с распущенными волосами цвета степного ковыля.
* * *
– Коня мне.
– Твою кобылу повели на водопой, Иджим-бек.
– Любого.
– Сейчас. Куда поскачем, сардар?
– Ты – никуда. Я один.
Вскочил в седло, пришпорил. Гнал игреневого жеребца нещадно, выбивая бешеной скачкой дурные мысли, забывая запах сандала и звон серебра…
Возвращался шагом, бросив поводья: жеребец надувал бока, успокаивая дыхание. Гремел уздечкой, выискивая травинки, срывал их мягкими губами.
Вот и любимый холм в излучине Черемшана. Вид отсюда потрясающий: зелёные просторы, островерхие перелески, подобные спинным гребням уснувшего дракона.
Достал кинжал, бездумно ковырял чернозём, пачкая драгоценный булат. Семь лет походов, боёв, рейдов по заснеженной степи – зачем? Эмират усыхает, как Аральское море. Разбили морду монгольскому зверю – и только разозлили: он вернулся, усилившийся впятеро. Сыновья исчезли. А пролитая в княжеских палатах Добриша кровь давно высохла, обратилась в прах, так и не отомщённая…
Поздно уловил движение за спиной. Начал подниматься, когда в затылок ударила стрела с затупленным наконечником – чтобы не убить, а лишь оглушить.
Август 1236 г., севернее Яффы, Средиземное море
– Берберы!
Седобородый капитан заорал:
– Живее! Вёсла из твиндека. Придётся поработать, рабы божьи, иначе станете просто рабами.
Испуганные паломники вытягивали шеи, высматривая пиратский корабль. Хищный чёрный силуэт с двумя косыми парусами скользил стремительно, будто не касаясь воды. Тонкие паучьи лапки вёсел качались, словно приветливо махали: «Куда вы? Подождите нас!»
Капитан вырвал рулевое весло у перепуганного кормчего, довернул под ветер:
– Так держать!
«Изабелла» заскрипела всем своим деревянным телом, пытаясь набрать скорость. Пилигримы неумело гребли невпопад, бледные от ужаса. Всё ближе чёрный силуэт, и неслось над синей беспечной водой жуткое «Аллаху акбар!».