По здешним понятиям - полное бесчестие. Типа как на зоне головой в парашу макнуть. Маноха (в РИ) грамотку в Боголюбово отвёз и со службы отпросился. Андрей его уговаривал остаться, награды разные обещал. Однако Маноха такого «парикмахерского» унижения не вынес, уехал в вотчину, где вскорости помер. От стыда и тоски.
В АИ многое пошло не так. Смоленские княжичи оказались в других местах. Но заговор в Киеве всё равно возник, Глеба убили. Не имея под рукой князей русских, которых можно провозгласить князем киевским, заговорщики обратились к князьям половецким. Конкретно - к Кончаку. Тот осадил Переяславль и уже собирался идти на Киев, да нарвался на Ваньку-лысого. Точнее: на хана Боняка с ВУ.
После Переяславльской победы требовалось вычистить мятежников. В помощь «чистильщикам» и был послан Маноха.
***
- По владениям его погулять хочешь? Пошли.
Топаем вниз, в подземелье. Встречающиеся придворные кланяются и спешно бегут новую сплетню разносить: Государь Зверя Лютого в застенки повёл. Враньё: это прежде он туда меня водил, а теперь я его приглашаю.
Под землёй ничего не меняется: тот же ритуал оставляния оружия перед железными дверьми, те же редкие свечки, хотя я посылал светильники скипидарные. Самовар дареный работает - чаю принесли. И каморка та же, где Андрей мечом как-то пол-потолка вывалил.
- Ну. Чего ты такого умного сказать собрался, что в эти погреба тащишь?
Умный мужик. Очень. Но с годами становится всё более раздражительным, вздорным. Самодержавеет.
- Хочу выдать принцессу Илону Гезовну за хана Алу Боняковича.
Ошарашил. Пробил. И вздорность, и самоуверенность.
- Э-э-э… Ну. Сказывай.
Сказываю. Издалека. По марксизму.
Степняки без хлеба прожить не могут. Поэтому, едва сил набираются, идут войной.
Их нанимали, громили, изгоняли - толку нет. Поэтому один выход: чтобы они сами ушли.
***
В духе старинного эстонского анекдота:
- Русские полетели на Луну.
- Все?
Не русские, а половцы, не на Луну, а в Паннонию. А в остальном - похоже.
***
- Трёхходовка. Первый шаг: истребление верхушки половецкой и множества их воинов. Сделано в Переяславльском побоище. Ничего нового: так и Мономах делал. Второй шаг: объединение орд «под одной шапкой». Снова: такое и Шарукан пытался, и внук его Кончак. У них не получилось - Русь помешала. Нынче Алу Степь собирает, я ему помогаю. У него получается куда быстрее и лучше, чем в прежние разы.
- Дурак. Ты. Он их соберёт и поведёт на Русь. Мы-то и с одной ордой не всякий раз можем справиться. А с десятком… затопчут.
- Алу - не поведёт.
- Ой ли? Чегось-то ты, Ваня, доверчив стал. Аж до глупости.
- Я своим людям верю. А ты?
Ишь как его… закочевряжило.
- А я нет! Выучен! Больно и не единожды! Я и тебе не верю!
- Вот в этом, брат, меж нами различие.
Аж шипит от злости. Завидует. Что я могу себе позволить быть доверчивым лохом, хотя бы выглядеть, а он нет.
- Люди меняются! Тот мальчонка, который в твоём дому жил, станет ханом - переменится!
- Нет.
- Ну так прирежут! Или иначе как. А новый каган на Русь пойдёт!
- Степь собрать - не ноздрю высморкать. Не в один миг. По моим прикидкам, к весне Алу многих соберёт под свою руку. А мы поможем, чтобы побольше.
- Мы - кто?
- Я, деспот Крымский брат Всеволод, «сокрытый ябгу» торков Чарджи, царь алан Джадарон…
- А он-то с чего?
- А за компанию. У него, хоть и «мир вечный» с кыпчаками, но есть причины желать их исхода. Желание миру не помеха. Я ж его не воевать с половцами зову. Чисто поддержать советом, помочь, там, при случае, «волшебного пенделя» товарищеского дать по необходимости.
- Ты сказал «трёхходовка».
- Да. Когда Степь уже почти объединена, но ещё не окрепла, не вцепилась в Русь, третий шаг: исход, «обретение родины».
- Тоненько натягиваешь. Ежели рано - хрень, не получится. Ежели поздно - опять хрень. Кровавая.
- Ага. Точный момент времени. «Сегодня - рано, завтра - поздно. Значит - ночью».
- Это ж кто такое умное сказал?
- Мудрец один был, Лениным звали. У нас нынче такоже. Зимой рано. Все по зимовьям сидят, никого не сдвинешь. Летом - поздно. К июлю-августу степь выгорает, отары корма не найдут. Получается весна.
Боголюбский крутил головой, массируя больную шею. Вскакивал и, пробежав пару шагов то в одну, то в другую сторону, снова садился за стол с чашками. Ему не нравился мой план. Он, сам наполовину кыпчак, много раз водивший в бой нанятые и родственные половецкие отряды, бежавший от кыпчаков из Рязани в одном сапоге четверть века назад, куда лучше представлял людей в Степи, образ их мышления.
То, что я предлагал, либо «в лоб» противоречило его представлениям - «этого не может быть, потому что не может быть никогда», либо вызывало сильное сомнение.