Одна забота по имени Кончак отпала. Другая встала: Алу. Если оба его отряда признают его общим ханом двух орд, то... всё хорошо. А если нет? Если отряды взбунтуются? Если Алу просто зарежут в ссоре? Тогда надо разворачиваться в ту сторону. И, если мальчика убили, убивать его мятежников. После идти на становища орд покойных Боняка и Беру, «приводить в разум». Они слишком близки к русским границам, а «самое ядовитое дерьмо - у тебя под носом, в твоей тарелке».
Если же Алу берёт власть, то нужно всем идти в Степь. Куда бегут в «родные становища» битые здесь половцы. На правые притоки Донца. И дальше. Выбивая орды внуков Шарукана, Приднепровскую покойного Кобяка и Лукоморскую такого же хана Тоглия.
Далеко, долго, рискованно. Без подготовки, без припасов… Надо других послушать. Но делать - надо.
А за спиной мятежный Киев. Кто-то должен повести туда вооружённую силу, навести там порядок, наказать бунтовщиков. Кто? Опять мне по плечи в крови ходить?
А ещё огромная добыча. Пока, преимущественно, кони. Но кыпчаки довольно лихо сдаются. А конвоировать толпы воинов… нужны воины. И т.п.
Отряды ушли за Трубеж, мои принялись сортировать добычу, добивая изредка выскакивающих из леса группки половцев, а я принялся рассматривать двуногое нечто, притащенное Осалуком под мои «ясны очи».
Вы себе Плюшкина представляете? А в чалме? А в боевых условиях? А когда оно валится на колени и начинает этой чалмой колотиться в землю с кровью?
Мне поневоле пришлось отступить назад и поглядеть на субъекта пристально. Случалось мне видеть не мало всякого рода людей, даже таких, каких читателю, может быть, никогда не придется увидать; но такого еще не видывал.
Лицо находки Осалука не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякой раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух.
Гораздо замечательнее был наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя бы докопаться, из чего состряпан был его халат: рукава и верхние полы до того засалились и залоснились, что походили на юфть, какая идет на сапоги; назади болталось четыре полы, из которых охлопьями лезла набивка. На шее было повязано что-то такое, которого нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, или набрюшник, только никак не галстук. Словом, кабы был я Гоголь да встретил так принаряженного где-нибудь у церковных дверей, то, вероятно, дал бы ему медный грош. А попался бы такой мне в моей АИ, то получил бы плетей с вывозом в приют с соц.защитой пожизненно.
Но предо мной стоял не нищий.
Вот же блин же! Живёшь себе, живёшь, прогрессеришь во тьме веков. Стратегии какие-то стратегируешь, макиавеллизмом занимаешься. А тут раз - Гоголь аля натурель. Но в чалме.
- Ты кто? - потрясенно поинтересовался я, даже не задумываясь о языковом барьере.
Да и сами посудите: на какой мове следует обращаться к такому персонажу? Да и понимает ли оно вообще языки человеческие?
- Я - Гриша с Царьграду, - ответствовало оно.
Охренеть. Оно ещё и разговаривает!
И тут меня охватила неизбывная гордость за наш великий и могучий, на котором даже такие «прорехи на человечестве» могут выражаться, хоть и с акцентом.
Потрясение моё было столь велико, что я задал один из самых идиотских вопросов в текущей ситуации:
- Почему в чалме?
Следующий очевидный вопрос: почему не покрашена?
Гриша шмыгнул носом и признался:
- А чтобы не узнали.
- Не узнали - что?
- Что я грек.
Ага. Ну. Не, не понял. Грек - категория этническая. Греков в чалмах - полно, вся Малая Азия. Потом они турками станут.
А, понял. Чтоб не узнали, что он православный. Так Российская Империя в 18 в. посылала своих пушкарей Персии, которая воевала с Османами. Но «их там нет»: одевали персидские халаты и учились носить чалму.
- И какого хрена ты, Гриша с Царьграду, тут под Переяславлем делаешь?
Я ожидал жалобного рассказа про тяжёлую долю раба у половцев. «Плюшкин» что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: "А побрал бы тебя чорт с твоими вопросами". Однако положение пленника не допускало такой задушевной откровенности. Отчего я услышал другое:
- Дык… ну… мастер я… по греческому огню. Вот.