- Боняка этого вон тама остановили, за версту. Велели с коней слезть и идти.
Заставить степного хана ножками ходить… Крайнее оскорбление. Хуже только публичная порка. Подозреваю, что Боняк никогда в жизни, кроме детства, столько не ходил. В Альте тут, перед шатром ханским, брод. Чистый песочек, воды по колено. Конём проскакать - не забота. А вот ножками пройти… а ножки в коротких сапогах… поднимая по-бабьи полы длинных халатов...
- Топают они потихоньку. А наши промеж себя насмехаются, радуются.
Тут прискакал гонец из передового дозора от той речки, Карань:
- Русские идут!
Вскоре и из двух других мест вестники заявились с тем же воплем.
Русские выходят на битву.
У Кончака - дилемма. То ли вздевать брони, седлать коней, выезжать на бой. То ли дождаться неторопливо шествующего пешком старого Боняка, поглядеть-порадоваться, как он свой бунчук склонит, как проситься будет: примите меня в кыпчаки настоящие, под родом Токс ходить.
Момент сладостного торжества. За всё. За столетие пренебрежения, проигранных споров, неудач. Не только своих - деда, отца, дяди. За детство, проведённое на чужбине - чужак, иммигрант, «чурка». И за зависть к той «чужбине»:
- Я тоже так хочу! По-грузински, по-царски.
- Ты так не можешь. Ты же из этих… диких и неумытых...
Вот! Теперь! Важный шаг к царскому престолу. Важнейший. Живое воплощение степных вольностей склонит перед ним голову. Элдари ложатся под Токс. Ещё не под сапог, не ползёт на коленях. Но шаг - сделан, слово - сказано, слава его, царя Кончака - загремит по Степи.
Как говаривал Жванецкий:
«Мужчине свойственно чувство ритма. Главное ему не мешать».
Мне тоже «свойственно чувство ритма»: наши с Боняком действия оказались… достаточно синхронными.
Мои сбили аванпосты противника, начали выезжать на поле. И тут Боняк. У Кончака - полчаса торжества. Пока русские строятся… пусть молодшие съездят да потрепят.
Обычная степная триада: проредить строй противника стрелами, пробить копьями, рубить бегущих саблями. Пусть начинают первую фазу.
Молодёжь, возглавляемая третьими-пятыми лицами в иерархиях орд, отправилась «изнурять землеедов стрелами», а вятшие половецкие стянулись сюда, на склон холма, поглядеть на унижение старого хана, отметиться в торжестве, в минуте величия хана молодого.
- Боняк тута стоял. Вот где ямка. А Кончак напротив. Вон тама. Выше.
Это важно. Сидеть или стоять выше - признак превосходства не только в рельефе или в мебели - в социальной структуре.
И это важно при разлёте поражающих элементов.
- А вокруг Кончака - вся знать половецкая. Халаты золотые. Как солнце встало - глазам больно.
- Дальше.
- Дальше не видал. Тама слуга ханский, здоровый такой, меня отодвинул, вперёд встал. А мне из-за него и не видать вовсе. Остолоп языческий. После - ба-бах. И этот-то… так на меня и завалился. А я ж не пойму, я ж ору, ругаюсь, выбраться пытаюся. Тушей своей привалил, не вздохнуть. Ну. Вылез я. Из-под этой туши. Гля на руки - а они в крови. Гля на этого - а эт кровища с него хлыщет. Страх-то какой! Так ему и надо, остолопине.
- Этот «остолоп» тебе жизнь спас. Ладно, что ещё интересного скажешь? Чтобы я тебе жизнь сохранил.
Гриша завыл и снова рухнул на колени, пытаясь прижаться к моим сапогам и вымолить себе разрешение жить дальше.
- Я же…! От всей души…! До самого Страшного суда…! За вашу милость…!
- Это понятно. Интересное чего скажешь?
- Да… я ж… я ж мастер! По «греческому огню»! Я ж умею! Никто! А я могу!
- Этого мало. Про греческий огонь я и сам знаю. Как бы не поболее твоего. Ты ж только применять можешь.
- А… а я… а я видал! Где Кончак казну свою держал! Вон тама! Под задней стенкой шатра, как войдёшь - справа.
- С чего это тебе такое показали?
- Тама всякие грамотки! Звали перевесть как-то.
Тут подъехал мой «особист», и я сдал ему «прореху на человечестве».
Позже довелось глянуть на «греческий огонь». Могучая вещь. Прилипает и горит. Хотя, конечно, по сравнению с немецкими зажигалками времён ВОВ или более поздним напалмом… Охватывает гордость. За наше человечество, столь изобретательное в части уничтожения себе подобных и сопутствующих разрушений.
Два воза. По шесть больших толстостенных глиняных кувшинов в мягкой обмотке. Весом в центнер, видом - бочки с узким горлом. Горлышки залиты воском. Под верхним слоем воска - толстый запальный пеньковый шнур. Ножичком поддеть, кончик шнура вытащить, факелом или ещё каким пальником поджечь. И пусть летит.
Гришу и его снаряды отвезли во Всеволжск. Технологии изготовления «греческого огня» он не знал, да и не о том его спрашивали. Интереснее были сведения об Андронике Комнине, в свите которого он бывал, о Грузии, о связях Андроника в Константинополе. «Греческий огонь» изготавливают в одном месте под Константинополем. «Под» - буквально, в подземелье.