Мне, естественно, пофиг. Где Пожонь (Братислава), а где Всеволжск. Но ввязавшись в общерусские дела, я должен учитывать важность отношений с мадьярами. Она там - влиятельнейший персонаж. Поэтому мне интересно… «навести тень на плетень».
Парень из свиты, на которого я сбросил разговоры со Шломо, прямо сказал:
- Врёт. Он королеву раза три издаля видел, да один раз она сказала, разглядывая товар: Отойди к двери, чесноком воняешь.
Обычная история: дальний купец после возвращения хвастает своими похождениями.
«Ой вы, гости-господа,
Долго ль ездили? куда?
Ладно ль за морем иль худо?
И какое в свете чудо?»
Одна из причин моих «монополии внешней торговли» и «железного занавеса». По Не-Руси иноземцы не ходят. А последние годы и на «Святой Руси» их не стало. Хвастунов-то у разных соседей и поубавилось.
У мелких владетелей-бездельников, вроде царя Салтана у Пушкина, купцов-гостей могут и за стол позвать. В более продвинутых владениях есть люди, которые купцов слушают, а то и специально расспрашивают. Самым толковым могут и задание дать: в следующий раз посмотри внимательно на крепость, запиши ориентиры на местности, послушай что на торгу бают.
Фружина, естественно, интересовалась делами родственников. Вельможа, начальник её гардероба, узнав, что Шломо собирается в Киев, посоветовал ему послушать что там толкуют и о делах новгородских. От чего Шломо возгордился и напыжился:
- Я - слуга королевы!
По сути: пустышка хвастливая.
На уровне торговцев - хоть и не гранд, но заметен. На уровне королевской знати - никто. Но есть шанс, что «вхож». А другого шанса у меня нет.
- Шломо, вот грамотка. Конвертиком сложена, смолой заклеена. Товар мы тебе продадим, поедешь в Мадьярию. Отвезёшь грамотку королеве. Тайно. Лично в руки. Сделаешь - получишь награду. И от неё, и от меня. Если нет… сам понимаешь.
Купчик выпучил глаза, пытался целовать мне руки, клялся всё исполнить наилучшим образом, мало что к кресту не прикладывался. Для иудея это было бы... чересчур. Через неделю, с кучей товара из нашего конфиската, отправился на запад.
Тут ревнители гос.имущества начнут возмущаться:
- Разбазаривание! Нецелевое использование! Распилы и откаты!
Спокойно, коллеги. Эпоха другая. Тут за «распил» могут и самого распилить. Не фигурально, а натурально. Деревянной или железной пилой.
В Киеве захвачена масса имущества. Часть из которого желательно конвертировать в «звонкую монету».
Все выжившие хотят принять участие в такой конвертации. Потому что цены в разы ниже. Но у одних нет денег, другие боятся их показывать, третьи опасаются возможных последствий:
- Вот куплю я у суздальских кобылу. А они уйдут кудысь там. А тута прежний хозяин той лошади. И мне в морду: отдавай, де, воровское отродье, мою коняшку любимую.
Деньги есть у местных торговцев. У евреев, в частности. Но они опасаются последствий. Местные инородческие общины в Киеве мы сильно не трясли. Кроме ляхов и мадьяр, которые засветились в поддержке наёмных отрядов. Но мы уйдём, а аборигены пойдут искать своё майно. Будут негоразды.
И тут Шломо - дар небес. Он, естественно, попав в полон, «голый». Но местные его знают, дают ему кредит, он отдаёт серебро нам, взамен получает кучу конфиската. По очень смешным ценам. В выигрыше все. Если, конечно, он вернёт соплеменникам долги. Но это не моя забота.
В грамотке ни подписи, ни печати, ни «от кого - кому». Анонимно, как нынче новгородские берестяные грамотки от разведки идут. Всего несколько фраз:
«В сентябре в Константинополе родится Алексей Мануилович. Через три года отравят Иштвана, дабы очистить место для Белы. Бела посадит Гезу и тебя в темницу. По воле Государя Русского всяк рюрикович имеет право на причастие в земле Русской. Надумаешь - приходи».
Речь о трёх сыновьях Фружины: Иштване, Беле и Гезе.
Шломо довёз грамотку и отдал. Не королеве, конечно - она из его рук ничего не примет. Но на её глазах в руки её «гардеробщика». Тот послание вскрыл… оп-оп. Кириллица. Нечто подобное я уже описывал применительно к Казимиру в Вислице. Там ляхам пришлось звать княгиню Елену.
В Европе благородные дамы в среднем грамотнее благородных мужей. Но читать по-русски… только наши.
Фружина в раздражении схватила, прочитала. Возмутилась, велела бить вестника плетями: всякую несуразицу тащит. И призадумалась. Дня через три, всё ещё живого Шломо вытащили из темницы и начали расспрашивать. О делах киевских, о Боголюбском, и, особенно, обо мне.