Оказывается, что все более или менее знают этого человека. Все слышали о нем от людей, близко с ним знакомых. Трамбецкий скрытный и дурной человек. На этом особенно настаивают дамы. «Однако куда же девались деньги?» — «Он их припрятал, конечно! — замечает чиновник. — После окажется состояние!»
Одиннадцатый час. Все чаще и чаще приходится толпе расступаться, чтобы пропускать счастливцев, перед которыми открываются дверцы барьера.
— Пропустите, пожалуйста… Господа, прошу вас, не толкайтесь!..
Судебные пристава в ажитации. Толпа растет, а между тем почти уже все места внизу заняты. Остается только верх для мучеников, забравшихся с утра.
Городовые и жандармы сдерживают напор. Пора, однако, впускать. Того и гляди барьер не выдержит. Судебный пристав проходит наверх и дает знак городовому отворить двери. Толпа хлынула наверх. Счастливцы быстро стали занимать места. Мигом все переполнилось, и снова барьер заперт. В толпе, оставшейся за барьером, слышен ропот.
— Господин пристав, ради бога… Я вас прошу! — умоляет миловидная брюнетка, схватывая пристава за руку.
На хорошеньком, раскрасневшемся личике такое страдание, что пристав пожимает плечами.
— Все места заняты.
— Вы только пропустите, я найду…
— Невозможно…
— Послушайте… я имею право… я родственница подсудимого…
Пристав улыбается.
— Я… я сестра его! — говорит дама, кокетливо поглядывая на пристава.
Все смеются. Однако дама тронула сердце пристава (тоже и он человек!) и с счастливой улыбкой проскальзывает за барьер.
— Сестра по Христу! — замечает кто-то.
— Господа, позвольте… Позвольте, господа… Пропустите даму!..
Сопровождаемая членом магистратуры, проходит ее превосходительство Анна Петровна с Евгением Николаевичем Никольским. Судебный пристав отворяет ей двери. Места все заняты, но это ничего не значит. Приносят два кресла и ставят в проходе у самого барьера. Анна Петровна благодарит, усаживается и оглядывает публику.
В темном, низком помещении много дам. Кажется, никого знакомых?
Кто-то ей кланяется. Она взглядывает и приветливо машет головой и пожимает плечами, окидывая глазами, словно бы жалуясь, что нет места.
— Бориса нет?
— Кажется, нет.
— Значит, Евдокия одна…
Никольский оглядывается.
— Кажется, одна.
— Ужасно тесно здесь… Кто этот господин с бородой… Вон там… у стола?
— Вы разве не знаете? Это русский Гамбетта! — с усмешкой проговорил Никольский.
— Интересный господин! А вот этот, курчавый, белокурый?
— Это тоже знаменитость из адвокатов.
Никольский назвал фамилию.
Полутемная зала была набита битком. Трибуны для чинов судебного ведомства и журналистов тоже были полны. Перед трибунами сидели присяжные заседатели. В боковых проходах толпились адвокаты, кандидаты на судебные должности и мелькали пристава. К барьеру, отделяющему места для публики, подходили мужчины и, разговаривая со знакомыми, разглядывали дам. Около ее превосходительства сидело несколько дам, старуха и трое молодых, громко называвших по фамилиям всех светил судебного мира. Они чувствовали себя в суде как дома, сыпали юридическими терминами и восхищались умом отечественных Гамбетт, Жюль Фавров, Беррье и тому подобных. К ним то и дело подходили члены магистратуры и адвокатуры.
— Вы не знаете, кто эти дамы?
— Судебное семейство! — отвечал Никольский. — Вся семья чувствует слабость к юристам.
И он назвал фамилию.
— Обвинят? — спрашивала маленькая, худенькая миловидная женщина у красивого брюнета, подошедшего к барьеру.
Брюнет только пожал плечами.
— Поручин будет стараться!
— О Поручин, Поручин! Если он захочет. Это такой талант, такой талант. Я так люблю слушать Поручина, когда он обвиняет.
— Ну, и наш Жюль Фавр, надеюсь, будет прелестно говорить! — вступилась барышня из судебного семейства. — Он так умеет тронуть.