Надо заматореть в канцеляриях, чтобы понять всю прелесть сочинения, прочитанного Никольским со скромным торжеством автора, чувствующего, что слушатель его млеет от восторга…
И действительно, его превосходительство млел. Когда Евгений Николаевич кончил и скромно взглянул на старика, старик подозвал его, обнял и сказал:
— Превосходно… Превосходно… Отдайте переписать… Воображаю, как почувствует себя граф Захар Иванович!.. — весело засмеялся старик. — Ну, а теперь не донимайте больше меня… Записку о народном здравии оставьте и бумаги, какие нужно, — до завтра.
— Два слова только, ваше превосходительство…
— Ну, говорите ваши два слова.
— Я собрал сведения о госпоже Трамбецкой.
— Об этой хорошенькой женщине, у которой изверг муж… Ну что же?..
— Она действительно заслуживает участия. Муж ее беспокойный человек.
— Беспокойный?
— Очень, ваше превосходительство… Он даже несколько раз уволен был из службы…
— Бедная женщина!.. Ну, так напишите письмо о ней, я попрошу за нее. Она такая несчастная…
— Слушаю, ваше превосходительство! — промолвил Никольский, откланиваясь.
— Ну, до свидания. Спасибо, мой милый… Не поздоровится, я думаю, Захару Ивановичу, а? — повторял Кривский, — не поздоровится… — улыбался он, подавая Никольскому руку. — Увидимся сегодня?.. Вы обедаете у нас?
Никольский еще раз поклонился и ушел.
Его превосходительство позвонил и приказал попросить к себе Бориса Сергеевича.
Старику предстояло щекотливое объяснение со старшим сыном.
Борис, по его мнению, готовился сделать опасный шаг, и надо было остановить его. Шаг этот — замышляемая женитьба на дочери Леонтьева, о которой на днях сообщила Кривскому его жена.
VIII
ОТЕЦ И СЫН
Когда Анна Петровна осторожно сообщила мужу, в виде предположения, о возможности женить Бориса на Евдокии Леонтьевой, старик удивленно взглянул на жену, но не сказал ни слова. Только по лицу его пробежала судорога, он весь как-то съежился и с брезгливой миной выслушивал доводы Анны Петровны в пользу брака.
— Борис на виду, но мы, как ты знаешь, ничего не можем ему дать. Леонтьева девушка образованная, приличная… правда, не нашего круга, но Борис получит громадное состояние.
— Она нравится Борису? — прервал Кривский.
В свою очередь и Анна Петровна подняла на мужа глаза, словно бы удивляясь вопросу.
— Я не спрашивала Бориса. Отчего ж не нравиться?.. Леонтьева не хороша, это правда, но далеко не урод. «Странный вопрос! — подумала Анна Петровна. — Сергей Александрович, — вспомнила она, — тоже женился на ней без особенной страсти, а скорей по расчету; однако мы прожили счастливо!..»
С тихой грустью, молчаливо, точно решившись терпеть до конца, продолжал слушать старик защитительную речь Анны Петровны. Она не отрицала «неровности» брака, но объясняла, что излишняя щепетильность в настоящее время является «непростительным предрассудком», что теперь многие роднятся с представителями других сословий и тому подобное.
— Конечно, приятнее было бы найти Борису другую партию, но где же найти миллион приданого?
Тяжело отдавались эти речи в сердце гордого старика, резали своею вульгарностью его слух, но не поражали Кривского. Его превосходительство давно уж замечал в жене, по мере того, как тратилось их состояние, чересчур большую наклонность к уступкам духу времени, некоторую юркость и непростительную снисходительность, доходящую до того, что денежные выскочки появлялись даже изредка в ее гостиной и жали своими плебейскими руками руку его жены, урожденной графини Отрезковой.