— Как же, и хвастала, что старик обласкал ее.
— Тем лучше!
— Как тем лучше?
— У Кривского служит мой брат… родной братец, Евгений Николаевич… Он у него нечто вроде серой эминенции…
— Ваш брат? Вы никогда о нем не говорили.
— Мало ли о чем я не говорил.
— Постойте… постойте. Я, кажется, знавал вашего брата.
— Немудрено. Он служил в В., когда вы там были мировым судьей…
— Так, так… Я помню еще один случай… О, ваш брат тогда…
— Не продолжайте! Ни к чему! Я лучше вас знаю цену своему брату! — серьезно проговорил Петр Николаевич. — Он стал теперь героем нашего времени, а когда-то… когда-то… мы были очень дружны…
Он замолчал.
Открытое энергичное лицо молодого человека стало печально. Видно было, что воспоминание о брате было очень тяжело для него.
— Оставим вопрос о брате, — продолжал он. — Если ваша жена была у Кривского, то я кое-что узнаю. Во всяком случае, потерпите, а пока диван мой к вашим услугам!
Трамбецкий стал горячо благодарить Петра Николаевича, а тот с какой-то странной резкостью проговорил:
— Вот и видно человека шестидесятых годов. Сейчас и раскисли… Рано еще, батенька, раскисать… Еще подождите… Ну, ну… не смущайтесь моими словами… Не умею я быть эдаким, как бы вам сказать… кисло-сладким. Ложитесь-ка спать, а у меня есть дело.
Трамбецкий всю ночь почти не смыкал глаз, а если и засыпал, то ненадолго. Открывая глаза, он видел перед собой слегка согнувшуюся фигуру молодого человека и слышал легкий скрип пера по бумаге.
«Странный человек!» — подумал Трамбецкий и вспомнил различные эпизоды из знакомства с этим человеком, вспомнил его доброту, готовность отдать последнее другому, вспомнил его жизнь в деревне и исчезновение оттуда, потом случайную встречу на севере, где Никольский был учителем, наконец встречу в Петербурге на улице.
Никольский не имел никакого определенного положения, а был один из тех шатунов российской земли, которых много развелось особенно в последнее время. Он не думал, казалось, о завтрашнем дне, а как птица небесная сегодня был здесь, завтра там; нередко голодал, часто ходил черт знает в каком платье, но ни разу не проронил ни слова жалобы о самом себе. Казалось, он о себе и не думал и — вспоминал Трамбецкий — он только и делал, что устраивал других, забывая о себе…
Когда-то он готовился к ученой карьере, но ученая карьера улыбнулась почему-то, и Никольский остался без всякой карьеры. Раз встретился Трамбецкий с Никольским, когда он был управляющим фабрикой, а через год совсем в другой губернии Никольский уже занимался с птенцами какого-то барина, и на вопрос Трамбецкого: «Что поделывает фабрика?» — отвечал, что оставил ее, но почему — не объяснил.
Через этого же Никольского Трамбецкий и место получил у нотариуса. Он отлично устраивал других и, казалось, имел большие знакомства.
«Чего это он не спит?» — думал Трамбецкий, поглядывая на широкую спину и на затылок большой головы своего приятеля.
Он кашлянул.
— Не спится? — промолвил Никольский.
— А вам?
— Письма пишу. Скоро кончу и засну как богатырь!.. — проговорил Петр Николаевич и стал писать брату Евгению Николаевичу следующее письмо;
«Милостивый Государь
Евгений Николаевич!
Меня крайне интересует, по обстоятельствам едва ли для вас важным, знать: обращалась ли жена статского советника Трамбецкого, Валентина Николаевна, к господину Кривскому с просьбой об избавлении ее от беспокойного ее супруга. Если обращалась, то, будьте добры, не откажите сообщить о результатах, а равно и не известно ли вам пребывание означенной дамы.
Было бы очень приятно получить ответ. Можно прислать его с посыльным, а если не найдете удобным, то я лично зайду за ответом.
Никольский перечел письмо, запечатал его, спрятал и лег спать. Скоро он спал как убитый.
Прошло несколько дней, а Петр Николаевич не приносил Трамбецкому никаких утешительных известий. Наконец, на пятый день Трамбецкий (он жил пока в комнате Никольского) получил от Никольского записочку следующего содержания:
«Не тревожьтесь. Уезжаю дня на два. Наши дела подвигаются. Надеюсь, что скоро мы разыщем вашего сына».
XI
ДОМАШНЯЯ СДЕЛКА
Супруга его превосходительства, Анна Петровна Кривская, пользовалась в обществе репутацией женщины строгих добродетелей и большого ума. В скандальной хронике света имя ее никогда не фигурировало, и она считалась образцом жены, матери и хозяйки. Дамы находили, что Анна Петровна холодная женщина, всегда жила больше рассудком, чем сердцем, и в доказательство припоминали, что она вышла за Кривского без всякого увлечения, а по расчету. Мужчины к этим отзывам прибавляли, что Анна Петровна «ловкая баба», которая за спиной мужа отлично эксплуатирует положение его превосходительства как влиятельного человека.