Будет и оно. Умному, практическому человеку не трудно достичь чего хочешь, — раз он на дороге и раз он не слишком брезглив.
А он ли остановится на половине дороги?
Он слишком близко видел изнанку тех самых людей, которым прежде завидовал, и слишком презирал их, чтоб остановиться.
Ловкий, умный, вкрадчивый, умевший силою ума заглушить голос совести в то время, когда она еще говорила громче, он ли не достигнет цели, которую наметил? Большинство всегда будет за него. «Люди, вообще, скоты, — не раз говорил он, — и охотно преклоняются перед положением и богатством, а меньшинство… Да кто такие это меньшинство, где оно и какое до него дело? Они или дураки, или лицемеры… Они отворачиваются от нас и в то же время завидуют…»
«А брат?»
При воспоминании о брате у Никольского всегда как-то сжималось сердце. При всем желании, испытываемом каждым человеком с нечистой совестью, найти грязные побуждения в другом человеке, он не мог этого сделать.
Брат его был честный человек, безусловно честный. Когда-то — давно то было — были они дружны, любили друг друга, а теперь?..
— Мечтатель! — прошептал как-то злобно Евгений Николаевич, поднимаясь к Кривским.
Он прошел прямо к Анне Петровне в кабинет, поцеловал ее руку, выслушал нежные упреки о том, что его давно не видать, и осведомился, скоро ли помолвка Бориса Сергеевича.
Помолвка на днях, вслед за которой отъезд за границу («и вы приедете, надеюсь?»), но Анна Петровна смущена слухами о расстройстве дел Леонтьева и о его новой любовнице.
— Говорят, мужик в нее влюблен, и она его обирает…
— Ну, мужик не так-то позволит себя обирать…
— Во всяком случае, надо, Евгений Николаевич, нам принять это к сведению. Эта дама, кажется, совсем невозможная женщина… Вы ее знаете?
— Видал несколько раз…
— Знакомы с ней?
— По делу была у меня…
— По какому?
— Хлопотала о разводе с мужем…
— Да… да… Ведь этот Трамбецкий, обокравший бедного полковника, ее благоверный… Кстати… как бы имя Леонтьева не фигурировало в этом процессе…
— Не думаю.
— Все-таки, я боюсь… И, вообще, недурно бы эту даму как-нибудь отдалить от Леонтьева… Интересы его теперь несколько близки нам…
Ее превосходительство улыбнулась.
— Еще успеем, Анна Петровна… Все это в нашей власти…
— Ну, я на вас надеюсь… Кстати, вы не слышали подробностей об этой краже?.. В газетах столько пишут, но правда ли? Говорят, он влюблен в свою благоверную и хотел бросить к ее ногам деньги, украденные у полковника…
— Все это вздор… Я уверен, что Трамбецкий не украл…
— А кто же?
— Отыскиваем!
— И найдете?..
Никольский пожал плечами.
— Полиция на ногах.
— Он не сознается?
— Нет…
— Но как же найденные деньги?
— Вот это-то и смущает следователя…
— Все это очень странно, но мы живем в такое время!.. Впрочем, найдут или не найдут сто тысяч, а Гуляеву печалиться нечего! — прибавила, улыбаясь, Анна Петровна. — У него все-таки останется довольно…
— Надеюсь…
Евгений Николаевич встал, чтоб идти в кабинет к его превосходительству, а Анна Петровна поручила Евгению Николаевичу непременно разузнать о «невозможной» женщине и, если нужно, то пригрозить ей…
— Как Леонтьев даст приданое… наличными? — спросил, оборачиваясь в дверях, Никольский.
— То-то и есть, что нет. Половину деньгами, а остальное векселями…
— А когда свадьба?
— Вероятно, в июле… Беспокоит меня эта Трамбецкая… Что, хороша она?
— Нет…
— Так ли?
— Вы мне не верите? Право, не хороша. Маленькая, худенькая. Я удивляюсь, как это влюбился Леонтьев.
И Евгений Николаевич, как бы в доказательство, что говорит правду, поцеловал выхоленную руку ее превосходительства, бросив на нее нежный взгляд, и пошел к его превосходительству. «Она хочет, чтобы маленькая женщина поехала путешествовать, но ей еще рано!» — думал Евгений Николаевич, посмеиваясь про себя.
XVII
(ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Баловень счастия, предмет зависти неудавшихся миллионеров, разбогатевший, точно сказочный герой, Савва Лукич, не знавший доселе серьезных неудач, в последнее время с удивлением стал замечать, что счастие повернулось к нему спиной.
Стал он чаще и чаще захаживать к матери отвести душу и повторял боязливо:
— Матушка, опять потерял!
Суеверный страх закрадывался в душу, когда Леонтьев переступал порог старухиной кельи, из углов которой, казалось, строго смотрели суровые лики старого письма. Он смирялся здесь, тревожно ожидая слова утешения на свои жалобы.