Он даже начинал сердиться при мысли, что его превосходительство вдруг не приедет на обед.
— Эка невидаль сын-то твой… Нонече не то что за генерала, а за прынцев можно наших дочерей отдавать, только не оставь нас бог своей милостью, Прынец теперь обнищал, а сила — мы, бывшие посконные мужики и нынешние генералы! — проговорил Савва Лукич, встряхивая кудластой головой.
XX
ПАРАДНЫЙ ОБЕД
По-видимому, его превосходительство Сергей Александрович, как истинный современный философ, примирился с фактом.
Со времени последнего объяснения с сыном, он более не поднимал вопроса о браке своего первенца ни с женой, ни с Борисом Сергеевичем, и, казалось, относился к браку без неудовольствия.
По крайней мере никто из домашних не заметил в его превосходительстве никакой перемены. Кривский по-прежнему был бодр, свеж и приветлив. За обедом он, так же как и прежде, ласково шутил с дочерьми, беседовал с Борисом о политике, выслушивал светские сплетни, передаваемые мастерски Анной Петровной, и весело улыбался удачным анекдотам Евгения Николаевича Никольского.
«Наконец-то старик одумался!» — весело говорили мать и сын, обманутые наружным спокойствием Кривского.
Но если б они заглянули как-нибудь вечером в кабинет, когда его превосходительство оставался один, предупреждая, чтобы его не беспокоили, то они увидали бы, что старик совсем не одумался.
В глубокой задумчивости нередко сидел он, склонив свою респектабельную голову над бумагами, но мысли его были далеко от разных мероприятий, приготовленных на благоусмотрение его превосходительства.
Тяжелая рана, нанесенная ему так неожиданно, до сих пор не заживала. Напротив, чем более он думал, тем более она растравлялась. Брак Бориса с дочерью мужика представлялся ему позорным знамением времени и тяжелым несчастием, обрушившимся на его седую голову. А он недавно еще в совете так горячо защищал реабилитацию дворянства и в одном благородном сословии советовал искать прочной опоры порядка.
А теперь?
Как посмотрят на него самого, когда сын его — и тот отрекается от традиций, готовый смешать благородную кровь Кривских с паскудной кровью Леонтьева?
Где же сила его идей? Куда ж, наконец, приведет бедную Россию это разложение единственного сословия, от которого еще можно ждать спасения?
И как мало для него утешения даже в том, что его светлость недавно при докладе, осведомившись о браке его сына, ласково изволил поздравить и, делая вид, что не замечает смущения старика, сказал несколько благосклонных и ободряющих слов.
Но что же делать старику? Не поднимать же скандала? Да еще послушает ли сын?
Тихим шагом расхаживал старик по кабинету, заложив руки за спину, и мрачные мысли бродили в его голове.
— Борис не понимает что делает! — шептал он уныло. — Он горько раскается за ложный шаг!
Особенно нежно как-то Кривский прощался две недели тому назад с Шуркой, отпуская егоза границу. Доктора сказали, что Шурке полезно попить воды, и старик тотчас же отпустил Шурку.
Перед прощанием его превосходительство как-то торжественно советовал Шурке не забывать, что он — Кривский, и с ласковой снисходительностью пожурил его за долги.
Шурка стоял перед отцом смущенный, опустив глаза. Он тихонько прошептал обещание не «огорчать отца», но слова его звучали как-то холодно.
Старик с любовью обнял здорового, свежего, румяного юношу и тихо проговорил:
— Ты, Шурка, надеюсь, не женишься как Борис?
«Вот глупости старик говорит. Отчего не жениться?..»
Но он ни слова не сказал, а торопился скорей кончить сцену прощания, не понимая, с чего это отец, обыкновенно не отличающийся сердечными излияниями, вдруг размяк…
Шурке было как-то не по себе. Он избегал смотреть отцу в глаза и рад был, когда, наконец, вышел из кабинета.
А старик долго еще глядел вслед за ним взором, полным любви и надежды.
«Этот не огорчит меня!»
Приближался день помолвки, и Анна Петровна за несколько дней, как бы невзначай, сказала его превосходительству:
— На днях у Леонтьева обед, на котором объявят Бориса как жениха Леонтьевой… Ты будешь?
Его превосходительство побледнел, но сдержал себя и тихо проговорил:
— Меня, пожалуйста, увольте.
— Ты хочешь оскорбить Бориса. За что?
«Оскорбить Бориса? Вы меня оскорбляете, а не я вас!» — чуть было не вырвалось из его груди, но его превосходительство недаром сжился с своей английской складкой и вместо резкого ответа процедил сквозь зубы: