Савва Лукич ходил по кабинету, временами заглядывая в двери. Уж был пятый час, и совет, верно, кончен.
Что ж не едет Егор Фомич порадовать его?.. О господи, как тянется время и как замирает сердце.
— Эй, кто там!
Явился слуга.
— Вели запречь Ваську и мигом слетай в департамент!
Лакей ушел.
Прошло четверть часа. Савва Лукич неистово шагал по кабинету. Раздался звонок. Он бросился в прихожую. В прихожей стоял департаментский курьер.
Отчего же он не поздравляет?
Савва Лукич вырвал из рук протянутый конверт, вошел в кабинет и, разорвав конверт, прочитал записку, в которой были написаны следующие строки:
«Наше дело погибло. Хрисашка получил дорогу!»
Леонтьев, казалось, не понимал, что читает. У него помутилось в глазах; голова кружилась. Прошла секунда. Он заметался как бешеный по кабинету.
— Они меня зарезали! — зарычал он как зверь.
Когда лакей заглянул в кабинет, то Савва Лукич сидел на кресле, опустив кудрявую свою голову на грудь. Припадок бешенства прошел; наступила минута тяжкого раздумья. Он нищий, он, Савва Леонтьев, разорен! От этого туза, перед которым все кланялись, остался один прах.
«Нет, этому не бывать!» — вскочил он как ужаленный и вышел на улицу. Рысак дожидался его.
— В департамент!
Там воротилы не было, только что ушел.
— В Офицерскую! Да что есть духу!
Рысак помчался. Савва рассеянно глядел кругом и, казалось, ничего не видал. Мимо промчалась коляска, но он видел, кто в ней, отлично видел Хрисашку, пославшего ему поклон.
— Подлец! — прохрипел Леонтьев.
Он поднялся во второй этаж.
— Дома?
— Дома-с! Пожалуйте.
Егор Фомич встретил Савву Лукича с постной миной.
— Что это значит?
Он ничего не понимает. Еще вчера министр говорил, что концессия будет отдана Леонтьеву, а сегодня совет вдруг решил иначе.
— Но ведь большинство за нас. Зачем же деньги мы побросали?
В ответ Егор Фомич начал длинный рассказ об интриге, которую вел Хрисашка. Он советовал Савве Лукичу съездить завтра к министру.
Савва упал духом. Никто не знал силы удара, полученного так внезапно. «Как это случилось?.. Тут что-нибудь неладно. Уж не продал ли меня этот самый Егор Фомич Хрисашке так же, как прежде продал самого Хрисашку».
— Ты говоришь, к министру? — переспросил Савва.
— Ну да, поезжайте… Еще, быть может…
— Послушай…. Я не пожалею пятисот тысяч, если бы…
— Полноте, Савва Лукич, — успокоивал его Егор Фомич. — Теперь наша песня спета… На днях будет доклад.
— Эх вы, приятели! — прорычал Савва, уходя вон.
Ему было душно на воздухе. Дождь хлестал в лицо, но он этого не замечал.
— Куда прикажете?
Куда ехать? Уж поздно. Огни мелькают на улицах. Куда ехать? На него напала тоска. Ему вдруг захотелось услышать от кого-нибудь слово ласки и участия.
«Разве к Дуне поехать?»
Но мысль о муже, о Борисе Сергеевиче, остановила его. «Он, верно, уже знает. Он, верно, слышал, что я теперь не прежний Савва… И куда это все пошло прахом? Как, когда?» Он теперь не мог сообразить. Миллион был еще несколько времени тому назад, а теперь?.. Линия вышла.
Он вспомнил о Валентине. Голубушка последние дни так была ласкова и внимательна; она говорила о своей любви.
— Пошел к Трамбецкой!
Он все ей расскажет… Он признается ей в своем разорении. Она поймет его.
Рысак остановился у крыльца. Он выскочил из дрожек и вошел в квартиру.
Валентина сидела одна в маленькой гостиной. Савве показалось, что кто-то скользнул в дверь. «Верно, Аннушка!» Он приблизился к Валентине и опустился рядом с «прелестной малюткой».
— Что с вами?.. Вы совсем расстроены!
— Я разорен… Валентина. Подлецы меня разорили… — И он опустил голову.
Валентина молчала. Савва поднял голову и встретил безучастный взгляд «прелестной малютки». Этот взгляд сказал ему все. Леонтьев тихо поднялся и, горько усмехаясь, шепнул:
— Баба, баба! Зачем ты лукавила? Ты деньги мои любила?