Рядом с ним стояла Ким, а позади толпились остальные ребята из аниме-клуба. Они
переминались с ноги на ногу и смотрели куда угодно, только не на меня, как будто ждали, когда же
это все закончится.
Джош глядел на меня с напряжением, которого я не понимала. Он никогда не смотрел на
меня вот так – с неподдельной ненавистью. Глаза Джоша покраснели, но блеск слез не мог скрыть
его чувств.
Ким наклонилась к нему и что-то прошептала на ухо. Он отмахнулся от нее и отошел прочь.
Я думала, что Джош уйдет, но он остался. Только спрятался за толпой, чтобы не смотреть на меня.
Ким последовала за ним, снова попыталась что-то сказать, протянула ему салфетку. Джош принял ее
и стал мять в руках, пока она не превратилась в конфетти. Я боролась с желанием подойти и взять
его за руку, обнять и поблагодарить за то, что он оказался одним из тех немногих, кто был здесь ради
меня… ради Эллы.
– Мэдди, малышка, – сказал папа, кладя руку мне на плечо и привлекая к себе внимание. –
Почему бы Алексу или твоей бабушке не отвезти тебя домой? Знаю, доктор считает, что здесь ты…
– Нет, – оборвала я. Я намеревалась остаться, окруженная людьми, которым было плевать на
меня. Я и сама на себя наплевала, глядя на то, как мою жизнь увековечивают, чтобы в итоге
похоронить навсегда. – Я в порядке. Я хочу остаться.
Мама услышала резкость в моем голосе и перегнулась через папу посмотреть на меня. Она
не злилась и не смутилась из-за моей вспышки, она… обеспокоилась. Мэдди никогда не огрызалась.
Она плакала, просила, устраивала молчаливый бойкот до победного конца, но никогда не
огрызалась. Это я огрызалась. Я – Элла.
– Мэдди? – Мама обежала взглядом каждый дюйм моего тела, ища то, чего – и я это знала —
там уже нет.
Единственным способом различить нас в детстве была маленькая родинка над моим правым
глазом. В ту ночь в больнице, когда я проснулась, когда еще не имела представления о том, кто я, я
застала маму у своей кровати. Она аккуратно отодвигала мою повязку. Мама думала, что я спала, и я
не стала ее разубеждать. Сначала мне показалось, что она считает швы или проверяет, есть ли там
грязь. Но спустя несколько часов после того, как я себя вспомнила, я поняла, что она делала, почему
она тогда так осторожно пробежалась пальцами по швам. Мама искала тот самый знак, верный
признак того, кем я была, кем она хотела, чтобы я была. Лицо Мэдди было изрезано от удара о
лобовое стекло, а у меня… ну… теперь на месте родинки было семь швов. Она могла смотреть на
мое лицо вечно – родинки там нет.
– Извините, – сказала я. – Это… простите.
По кивку мамы священник продолжил, и все вернулись к изучению своей обуви. Больше я
не издала ни звука, даже не всхлипнула, когда мама произнесла прощальные слова, обращенные к
гробу, повернулась и отошла прочь.
Я не двигалась с места, не реагировала на жалостливые взгляды, обращенные ко мне, на
папин шепот, когда он сказал, что пора идти.
Я знала путь домой. В конце концов, я бы добралась туда и сама.
35
LOVEINBOOKS
12
Я не шелохнулась, пока на могилу не была высыпана последняя кучка земли. Чувствовала,
что Алекс наблюдает за мной издалека. По моей просьбе он оставил меня там, чтобы я могла
примириться с тем, что сделала, попрощаться с сестрой наедине и так, как хотела. С ней я
похоронила себя, каждое воспоминание о том, кем я была сейчас, похоронила вместе с сестрой под
слоем земли, на глубине в шесть футов.
Когда последние из могильщиков ушли, я выпрямилась, нащупывая на платье карман – там
были вещи, которые я забрала из больницы.
– Мне так жаль, – молвила я, ковыряя носком туфли свежевскопанную землю. Я перечитала
открытку Алекса тысячу раз с тех пор, как он вручил мне ее. Знаю, он любил ее и сделал бы все,
чтобы защитить, и я бы сделала тоже… для Мэдди.
– Я буду о нем заботиться, – сказала я, закапывая открытку и молясь, чтобы она услышала
меня, где бы она ни была. Чтобы смогла простить меня. – Он тебя любит. Мне кажется, я всегда
думала так, но наблюдая за ним все это время, я поняла… так и есть… он любит.
Слезы зажгли мне глаза. Раньше я постаралась бы их сдержать, потому как не думала, что
эмоции помогли бы мне справиться со своей ролью. Но сейчас, когда никто не смотрел, я, наконец,
могла выплакаться.
За последние несколько дней оказалось, что мне дороги все воспоминания о нашем детстве,