Мэдди вздохнула и швырнула в сторону пульт от телевизора. Она была так раздражена, как
будто делала какую-то тяжелую работу, объясняя мне, что не так с ее лучшей подругой.
– Нет, Элла, я говорю, что ее жизнь – отстой. Папу не заботит, попаду ли я в этом году в
основной состав, и станешь ли ты лучшей ученицей. И мама не глотает горстями таблетки, чтобы
каждое утро вставать с постели и наносить макияж. Дженна такая, потому что быть хуже кого-то для
нее не вариант. Только оставаясь лучшей, она может привлечь внимание родителей, только тогда ее
отец признает ее существование.
Я не купилась на эту сказочку три года назад, когда Мэдди впервые ее мне рассказала, и не
купилась бы и сейчас. Конечно, Дженна могла стать эгоцентричной, завистливой и гадкой, чтобы
удостоиться внимания отца, но в какой-то момент она перестала делать это для одобрения
родителей. Она стала такой сама по себе.
– Она – твоя лучшая подруга, – сказала девушка, разглаживая складки в центре плаката. – Не
думаешь, что стоит поговорить с ней? Может быть, ты сможешь помочь?
Я улыбнулась ее словам. Я могла не знать ее, но то, как спокойно она пыталась защитить
меня, помогло мне почувствовать себя лучше и свободнее хотя бы с кем-то из друзей Мэдди.
– Алекс позаботится о ней, – ответила Дженна, поправляя одну из ленточек, чтобы та не
закрывала плакат. – И, по его словам, она в шаге от полного срыва. Я должна дать ей побыть одной и
не беспокоить слишком часто.
Так и было. Вернувшись из больницы, я отказалась выходить из дома, отказалась видеть
кого-либо кроме родителей и Алекса. Он взял на себя роль моей подушки безопасности. Дженна
звонила мне в первые дни по сотне раз, но я переадресовывала ее звонки на голосовую почту или
передавала трубку Алексу. Чем дольше я отказывалась отвечать, тем меньше было звонков. По
крайней мере, мне так казалось сначала. Потом я поняла, что она все еще звонит, но теперь не на
телефон Мэдди, а Алексу.
– Подожди. Что? Ты разговаривала с Алексом? Мы спрашивали его, как у Мэдди дела, но он
ничего нам не рассказал. Говорит только, что она в порядке. Как ты заставила его тебе рассказать?
– Я – ее лучшая подруга, помнишь?
Сарказм в голосе Дженны вызвал у меня желание пробиться сквозь время и пространство,
схватить сестру за плечи и встряхнуть. У Мэдди все могло бы быть иначе, она заслуживала лучшего
друга, чем Дженна.
– К тому же, я знаю Алекса с первого класса. Возможно, я знаю его лучше, чем Мэдди.
Конечно, он говорит со мной. Обо всем, – добавила Дженна.
Я знала Алекса не так уж хорошо, но могла поклясться жизнью, что он не рассказывает ей
много, а особенно, когда это касается Мэдди. Он хранил секреты моей сестры и защищал ее с такой
яростью, что я почти завидовала.
Я увидела, что Дженна развернула огромный плакат, распечатанный, судя по всему, на
профессиональном принтере. У нее был подходящий скотч, такого же цвета, как и розовая надпись –
ее имя – на плакате.
– Ты уверена, что это подходящее место?
– Коридоры – это честно, – ответила Дженна и повесила свой плакат королевы Снежного
бала прямо над шкафчиком Мэдди. – Единственное, где нам запрещено собирать голоса, так это в
раздевалке и на поле, хотя…
– Я думаю, ты теряешь время. Мэдди соберет так много голосов из жалости, что ты будешь
не в состоянии конкурировать с ней. Она, может, и выглядит паршиво, но кто не проголосует за нее
после того, что случилось?
– Ты для начала, – произнесла Дженна.
58
LOVEINBOOKS
Я услышала спокойную угрозу в ее голосе. Каким-то образом она выяснила, кто проголосует
за нее, а кто нет. Для этой девушки отдать голос за Мэдди равнялось бы социальному самоубийству.
– К тому же, – продолжила Дженна, – Мэдди не сможет стать королевой Снежного бала,
если не собирается танцевать. А Алекс будет нянчиться с ней до тех пор, пока ему не надоест бегать
вокруг нее на цыпочках.
Фотография моей сестры, та самая, для которой она так тщательно подбирала образ, была
сорвана, а я все стояла там и пряталась. Я знала, что сделала бы Мэдди. Я знала наверняка, что она
прошла бы по коридору и окликнула бы Дженну. Они бы поругались, угрожая друг другу
бесполезными сплетнями, а затем, часа через четыре, все бы закончилось. Какие бы ужасные слова
ни прозвучали в их ссоре, все бы забылось, а в центре внимания оказалось бы чье-то чужое