— Осталось самое простое — выстирать вещи, да и себя заодно, — подумал вслух я и бросил вещи в тазик, который тщательно промыл перед этим тряпкой и мылом.
Я наполнил таз водой и поплескал в нём руками. Убрал его в сторону, а сам начал мыться в душе. Я размышлял о вчерашнем дне и том существе, которое без особых эмоций расправилось с людьми. В каком-то смысле оно помогло нам. Кто знает, может, мы бы вообще не выжили в схватке с выжившими. Да и патронов у меня было немного.
Всё стекло кабинки из прозрачно-кристального превратилось в матовое, за дверцей расплывалось. Тёплая вода стала остывать, и я понял, что системе водоснабжения нужно время. Пришлось прервать все мои раздумья и выйти из тёплой, заполненной паром, кабинки. От этого настроение моё изменилось. И далеко не в лучшую сторону. Отжав вещи от мыльной воды и слегка прополоснув бельё, я повесил всё на небольшую сушилку, уже почти переполненную чужими вещами и тряпками. Розовые, синие, зелёные, красные ткани создавали интересную радужную картину. Мне припомнилась одна выставка современного искусства, на которую я пошёл под предлогом «могу себе позволить».
Различного рода картины с линиями, кружочками, палочками будоражили воображение богатых ценителей. Я не понимал их. Ни художников, ни посетителей, восхвалявших имена авторов за «глубокий» смысл. Дальше становилось всё интереснее и тупее. Скульптуры из проволок, перевёрнутая мебель и даже унитаз, в котором забились чьи-то грязные вещи. «Какая мерзость, какая нелепость», — думал я. «Какой смысл, какая душевность!» — думали все. Но самым громким посетителем в выставке была картина, не имевшая ничего на своём холсте. Она, пожалуй, переплюнула даже кусок провода с резистором и жёлтым светодиодом, воткнутым в картошку. Это был просто обнажённый холст, с еле видным пятном от подсолнечного масла, которое пролила случайно жена «индивидуума», за что и была вознаграждена парой-сотней тысяч казённых деньжат.
Я вышел из комнаты, слегка покрытый лёгким пеленом пара, в последнем комплекте чистой одежды. Прислушался. Из комнаты доносился тихий свист уличного ветра. Редкий храп Болди. Я не любил, когда меня будят, поэтому и других никогда не будил. Впрочем, некого было. Я прикрыл дверь, ведущую в комнату, вошёл на кухню, залил в чайник прохладной воды и нажал на красную кнопку.
— Интересно, а что ещё у них есть?
Я начал рыться в шкафчиках, двигая дверцами в разные стороны. Ни одна не скрипнула. Большинство мест было пусто, только грязные банки вносили разнообразия в процесс. А чайник вскипал, разогревался для финальной песни. Я думал, что дверь, которую я закрыл, подавит шум. Я ошибался, но пока не осознавал этого. Наконец чайник запел, засвистел. Лампочка погасла, щелкнула кнопка. Стихло.
Я заварил кофе покрепче, дабы скорее протрезветь от вчерашнего кошмара, что укутал меня холодной ночью. Чашка быстро нагрелась, и я еле донёс её до стола. Достал остатки печенья, шоколадку и принялся есть.
Мне вспомнился один день в кафе, которое я посетил со своей подругой. Её звали Майли, но я называл её просто Милли, ввиду её небольшого роста, еле доходившего до моей груди. Для своего имени она была очень живой, смышлёной, любопытной, часто смеялась и интересовалась, о чём я думаю. Я не думал в эти моменты, её дружелюбие очаровывало меня, заставляло снова и снова разглядывать её короткие, вьющиеся, тёмные волосы, зелёные, почти изумрудные глаза и милые губки, часто сомкнутые и изгибающиеся в улыбку. В тот день мы с Милли зашли в одно кафе, просто ради того, чтобы обговорить наши планы на лето. У неё — идеи, у меня — финансы. Всё честно. Но вместо пары минут и чашки кофе мы просидели чуть ли не допоздна.
Конечно, Милли, как и любая девушка, очень любила сладкое. Впрочем, тут сходств у нас хватало. Она так же не любила горькое, кислое. Зато шоколад мы ели одинаковый. Порой, одну общую плитку делили поровну, потому что нужных нам не оставалось в ассортименте.
Мы часто гуляли в городском парке. Жёлтая листва колыхалась на деревьях, падала и кружилась вокруг наших ног. Разговаривали мы о самом личном, откровенном. Её улыбка заставляла меня верить, продолжать делать даже то, чего я не хотел, и я знал, что она делает это не умышленно. Такая у неё природа. Осенняя, откровенная, может, слегка грустная, и в то же время весёлая. В парке мы часто сидели на лавочке под старым деревом. С него почти не сыпались листья. Милли любила класть свою голову мне на плечо и читать вслух самые разные стихи несмертных поэтов. И я любил слушать её чарующий голос, греться теплом её души.
Милли была моим единственным другом. И я доверял ей.
Кофе кончился. Остался лишь батончик, но я убрал его в почти пустой холодильник.
На кухню вошли Ева с Болди. Они были одеты в пижамы: она — в розовую, он — в белую. Пара не переставала меня удивлять. Оба были сонными, я сделал поспешный вывод, что они явно не спали большую часть этой ночи.
Ни Ева, ни Болди не осведомили меня о начале «доброго утра», а лишь поприветствовали взглядом. Каждый занялся своим делом: он сел на диван, она стояла возле раковины и что-то готовила, а я делал вид, что допиваю последние частички кофе, закончившиеся ещё несколько минут назад. Пара молчала. Их сонные лица изображали обиду и нежелание говорить о чём-либо. Однако я решил разузнать, что же у них случилось.
— Ну, как настроение?
— Нормально… — немного подумав, сонно ответил Болди.
— Что-то мне кажется, что не очень.
— Тебе кажется, — грозно ответила Ева.
Мы втроём молчали. Иссушив стакан с кофе, я уже хотел удалиться в комнату, но как только я встал со стула, Ева закатила истерику:
— Вот какого чёрта мы туда попёрлись? Как так, а? Говорила же: давайте останемся, давайте жить мирно, но нет, парни же у нас самые умные! Да, солнышко?!
Парень надулся, вдохнул побольше воздуха, чтобы не сорваться.
— Зато прогулялись туда, где ещё не были…
— Ты идиот?! Нет, вы посмотрите! Ещё и издевается! Болди, тут неизведанная хрень по городу ходит! А ты тут со своими шутками!.. — А я знал, по-твоему, что мы эту тварь встретим? А? Я что, экстрасенс? Скажи, Ник, я похож на экстрасенса?
Я сделал круглые глаза, изобразив недоумение. Но парень понял, что информация была мною воспринята.
— Боже, да оно рвёт людей пополам! Его даже с пары метров в темноте еле видно! Господи, да чем же вы думали?! — Ева уже не говорила, как истеричка.
Скорее, как мать, которая боится за своих сыновей и дочку.
Я уже добрался до коридора, послышались удары по столу, крики. Я встретил Харли, пробуждённую от утреннего скандала. Она была во вчерашней футболке. Чуть более мятой, но не менее симпатичной.
— Тихо, тихо, сейчас там будет армагеддон…
— Чего такое? — зевнула она.
— Там сладкая пара зарплату не поделила. Вернее, способ её получения.
— А? — она нахмурила брови.
— Ладно, забудь. Ты только, не входи туда, ладно?
— Да я не собиралась. Я могу пройти дальше?
Не знаю, что тогда произошло со мной, но я крепко держал её плечи. Она же только прижимала к себе руки и смотрела на меня своими сонными глазами. Очнулся я из этого состояния сразу, как она задала мне свой вопрос.
— Э, да, да, конечно, извини, я просто…
— Да ладно тебе… — она улыбнулась, её глаза протрезвели.
Когда она ушла в душ, крики и ругательства стихли. Я не стал мешать процессу примирения и лишь лёг на свою кровать, смотря на стеллаж.
И только сейчас я заметил, что полки были усыпаны разного рода книжками: романами, рассказами, научной фантастикой в красных, зелёных, синих обложках. С чего бы начать? Вот, пожалуй, книга. «Alone in City». Обложка была тёмной, название из красного шрифта отражало уличный свет, в темноте обложки красовались небольшие красные глаза. Я пролетел до самой середины, шурша невесомыми страницами. Вот, по-моему, самое интересное:
«Я не знал, что делать, куда бежать. Охотник пятился на меня, сверкая красными глазами-сенсорами. Из его руки выскользнула вниз огромная, острая палка, скрипнув по корпусу его железной руки. Бежать было некуда, коридор, укутанный различными светящимися иероглифами, кончался, и я чувствовал это. Что делать? Я не знал. А Охотник уже принял позу и проговорил железным голосом что-то на своём инопланетном языке.