— Hier, — указал кельнер на кувшин.
— Здесь? Да это какой же кипяток! Это просто чуть тепленькая водица. Даже и пар от него не идет. Нам нужен кипяток, ферштеензи — кипяток, хайс вассер. И наконец, тут мало. Тут и на две чашки для двоих не хватит, а мы хотим филь, много, мы будем пить по пяти, по шести чашек. Ферштеензи — фюнф, зехс тассе.
— Брось, Глаша. Ну их к лешему. Как-нибудь и так напьемся. Видишь, здесь, в Неметчине, все наоборот, все шиворот-навыворот: на перинах не спят, а перинами покрываются, кипяток подают не в чайникахарбузах, а в молочниках, — перебил жену Николай Иванович.
— И обедают по телеграммам, — прибавила та. — Геензи, — кивнула она кельнеру, давая знать, чтобы он удалился, но вдруг вспомнила и остановила его: — Или нет, постойте. Нам нужно получить наш багаж со станции. Багаже бекомен. Вот квитанции… Хир квитанец, — подала она кельнеру бумажку. — Ман кан?
— О, ja, Madame, — отвечал кельнер, принимая квитанцию.
— Ну так брингензи… Да вот еще квитанц от телеграмма… Вир хабен… — начала Глафира Семеновна, но сейчас же остановилась и, обратясь к мужу, сказала: — Вот тут-то я и не знаю, как мне с ним объясниться насчет наших саквояжей и подушек, что мы оставили в поезде. Ты уж помогай как-нибудь. Хир телеграмма. Вир хабен в вагоне наши саквояжи и подушки ферлорен… То есть не ферлорен, а геляссен в Кенигсберге, а саквояжи и подушки варен ин Берлин.
Кельнер стоял, слушал и таращил глаза.
— Саквояжи и подушки. Ферштейн? — старался пояснить Николай Иванович, снял с постели подушку и показал кельнеру.
— Kissen? — спросил кельнер.
— Вот, вот… Киссен… В вагоне геляссен. Вир хабен геляссен и телеграфирен.
Кельнер взял квитанции от багажа и на отправленную телеграмму и удалился.
— Бьюсь об заклад, что ничего не понял! — воскликнул ему вслед Николай Иванович.
— Как не понять! Наверное, понял, — отвечала Глафира Семеновна. — Я ему все обстоятельно сказала. Я теперь уж многие немецкие слова вспомнила и говорю лучше, чем вчера. Да и вообще научилась в дороге. Это ты только ничему не можешь выучиться.
Она принялась пить чай и истреблять бутерброды с сыром и телятиной. Послышался стук в дверь, и кельнер вернулся. В руке он держал квитанции и улыбался.
— Мы сейчас разглядели в конторе квитанции. По этим квитанциям вы можете получить ваш багаж и вещи только в Берлине, а не здесь, — сказал он по-немецки, кладя квитанции на стол.
Супруги в недоумении глядели на него и не понимали, что он говорит.
— Коля, ты не понял, что он говорит? — спросила мужа Глафира Семеновна. — Я решительно ничего не понимаю.
— А мне-то откуда же понимать, ежели я немецким словам в лавке от чухон учился.
— Дурак! — выбранилась жена и, обратясь к кельнеру, сказала: — Брингензи, брингензи багаже. Мы заплатим.
— Das kann man nicht, Madame. Das werden Sie in Berlin kriegen.
— Ну да, ин Берлин. Ведь мы в Берлине. Вир ин Берлин, вир зитцен ин Берлин. Хир Берлин?
— Hier ist Dirschau, Madame… Stadt Dirschau…
Глафира Семеновна начала соображать и вспыхнула.
— Как Диршау? Какой штат Диршау?! — воскликнула она. — Берлин!
— Nein, Madame.
Кельнер снял со стены карту гостиницы, поднес к Глафире Семеновне и указал на заголовок, где было напечатано по-немецки: «Hotel de Berlin in Dirschau». Читать по-немецки Глафира Семеновна умела, она прочла и вскрикнула:
— Николай Иваныч! Да знаешь ли ты, что мы приехали не в Берлин, а в какой-то город Диршау?
— Да что ты… Неужели?.. — пробормотал Николай Иванович, разинул рот от удивления и стал скоблить затылок.
Третья попытка
— Ну что ж это такое! Ведь уж это совсем из рук вон! Ведь это ни на что не похоже! — сердилась Глафира Семеновна, всплескивая руками и бегая по комнате. — Вот уж сколько времени едем в Берлин, колесим, колесим и все в него попасть не можем. Второй раз не в то место попадаем. Диршау… Какой это такой Диршау? Где он? — остановилась она в вопросительной позе перед Николаем Ивановичем.
Тот по-прежнему сидел, досадливо кряхтел и чесал затылок.
— Николай Иваныч, я тебя спрашиваю! Что ты идолом-то сидишь?! Где это такой Диршау? В какой он такой местности? Может быть, мы опять не по той железной дороге поехали?
— Да почем же я-то знаю, матушка! — отвечал муж.
— Однако ты все-таки в коммерческом училище учился.
— Всего только полтора года пробыл, да и то там всей моей науки только и было, что я на клиросе дискантом пел да в классе в стальные перья играл. А ты вот четыре года в пансионе у мадамы по стульям елозила, да и то ничего не знаешь.