— Что ж тут знаменитого, что она под липами? У нас, брат, в Петербурге этих самых лип на бульварах хоть отбавляй, но мы знаменитыми их не считаем. Вот Бисмарка вашего мы считаем знаменитым, потому в какой журнал или газету ни взгляни, — везде он торчит. Где он тут у вас сидит-то, показывай. В натуре на него все-таки посмотреть любопытно.
— Fürst Бисмарк теперь нет в Берлине, господин.
— Самого-то главного и нет. Ну а где у вас тут самое лучшее пиво?
— Пиво везде хорошо. Лучше берлинский пиво нет. Вот это знаменитый Бранденбургер-Тор, — указывал швейцар.
— По-нашему, Триумфальные ворота. Так это, брат, есть и у нас. Этим нас не удивишь. Вы вот их за знаменитые считаете, а мы ни за что не считаем, так что даже и стоят-то они у нас в Петербурге на краю города, и мимо их только быков на бойню гоняют. Скоро приедем в гостиницу?
— Сейчас, сейчас, ваше превосходительство.
Карета остановилась около ярко освещенного подъезда гостиницы. Швейцар соскочил с козел, стал высаживать из кареты Николая Ивановича и Глафиру Семеновну и ввел их в фойе. Второй швейцар, находившийся там, позвонил в объемистый колокол. Где-то откликнулся колокол с более нежным тоном. С лестницы сбежал кельнер во фраке:
— Sie wünschen ein Zimmer, mein Herr?
— Я, я… Только не грабить, а брать цену настоящую, — отвечал Николай Иванович.
— Der Herr spricht nicht deutsch, — кивнул швейцар кельнеру и, обратясь к Николаю Ивановичу, сказал: — За пять марок мы вам дадим отличная комната с две кровати.
— Это то есть за пять полтинников, что ли? Ваша немецкая марка — полтинник?
— Немножко побольше. Пожалуйте, мадам… Прошу, господин.
Супруги вошли в какую-то маленькую комнату. Швейцар захлопнул стеклянную дверь. Раздался электрический звонок, потом легкий свисток, и комната начала подниматься, уходя в темноту.
— Ай, ай! — взвизгнула Глафира Семеновна. — Николай Иваныч! Голубчик! Что это такое? — ухватилась она за мужа, трясясь, как в лихорадке.
— Это, мадам, подъемный машин, — отвечал голос швейцара.
— Не надо нам, ничего не надо! Отворите!.. Пустите… Я боюсь… Впотьмах еще бог знает что сделается… Выпустите…
— Как можно, мадам… Теперь нельзя… Теперь можно убиться.
— Николай Иваныч! Да что ж ты молчишь, как истукан!
Николай Иванович и сам перепугался. Он тяжело отдувался и, наконец, проговорил:
— Потерпи, Глаша… Уповай на Бога… Куда-нибудь доедем.
Через минуту подъемная машина остановилась, и швейцар распахнул дверцу и сказал:
— Прошу, мадам.
— Тьфу ты, чтоб вам сдохнуть с вашей проклятой машиной! — плевался Николай Иванович, выходя на площадку лестницы и выводя жену. — Сильно перепугалась?
— Ужасти!.. Руки, ноги трясутся. Я думала, и невесть куда нас тащат. Место чужое, незнакомое, вокруг все немцы… Думаю, вот-вот в темноте за горло схватят.
— Мадам, здесь хотель первый ранг, — вставил замечание швейцар, как бы обидевшись.
— Плевать я хотела на ваш ранг! Вы прежде спросите, желают ли люди в вашей чертовой люльке качаться. Вам только бы деньги с проезжающих за ваши фокусы сорвать. Не плати им, Николай Иваныч, за эту анафемскую клетку, ничего не плати…
— Мадам, мы за подъемную машину ничего не берем.
— А не берете, так с вас нужно брать за беспокойство и испуг. А вдруг со мной сделались бы нервы и я упала бы в обморок?
— Пардон, мадам… Мы не хотели…
— Нам, брат, из вашего пардона не шубу шить, — огрызнулся Николай Иванович. — Успокойся, Глаша, успокойся.
— Все ли еще у меня цело? Здесь ли брошка-то бриллиантовая? — ощупывала Глафира Семеновна брошку.
— Да что вы, мадам… Кроме меня и ваш супруг, никого в подъемный карет не было, — конфузился швейцар, повел супругов по коридору и отворил номер.
— Вот… Из ваших окон будет самый лучший вид на Паризерплац.
— Цены-то архаровские, — сказал Николай Иванович, заглядывая в комнату, которую швейцар осветил газовым рожком. — Войдем, Глаша.
Глафира Семеновна медлила входить.
— А вдруг и эта комната потемнеет и куда-нибудь подниматься начнет? — испуганно произнесла она. — Я, Николай Иванович, решительно больше не могу этого переносить. Со мной сейчас же нервы сделаются, и тогда, смотрите, вам же будет хуже.
— Да нет же, нет. Это уж обыкновенная комната.
— Кто их знает! В их немецкой земле все наоборот. Без машины эта комната? Никуда она не опустится и не поднимется? — спрашивала она швейцара.
— О нет, мадам! Это самый обыкновенный комната.