— А когда же бобрята у них родятся?
— Это уже весной, в конце апреля или в начале мая. У молодых-то, по первому разу, один или два бобренка бывает. А у тех, что постарше, всегда по два и по три.
— А в этой хатке, как вы думаете, есть бобрята?
— Не думаю, а наверное знаю: два бобренка имеются. Они уж большие: плавают, ныряют, от родителей ни в чем не отстают.
— А сейчас они в хатке или в водоеме?
— Скорее всего, в водоем ушли. Теперь, летом, им всюду схорониться можно. Вишь какие заросли, какая гущина! Разве увидишь их? Только ночью на кормежке и можно подкараулить.
В лунную ночь
Едва начало смеркаться, я снова был уже на берегу лесной речушки. Мой проводник выбрал мне хорошее место для наблюдений. Невдалеке от воды лежала толстая, поваленная бобрами осина. Звери давным-давно обгрызли с нее и утащили в воду все сучья и ветви, оставив на берегу только покрытый жесткой корою ствол. Теперь бобры не посещали этого дерева, а хлопотали ночами тут же поблизости, в молодом осиннике. Об этом явно свидетельствовали свежие погрызы и плотно утоптанная трона из водоема.
— Ветер сегодня дует с реки на берег, — сказал проводник, — значит, бобры вас не учуют. Сидите смирно, не шумите, не кашляйте — насмотритесь вдоволь.
Мой наставник ушел, оставив меня одного. Я испытывал приятное волнение от мысли, что через какие-нибудь полчаса, час, может быть, мне удастся понаблюдать интересную, скрытую от посторонних глаз жизнь осторожных лесных зверей — тех самых зверей, о которых рассказывают столько удивительных, почти сказочных историй.
Я устроился поудобнее в развилке лежащего дерева, надел накомарник и стал ждать.
Солнце давно уже спряталось за лес. С востока медленно поднималась луна. Над луной, касаясь ее, протянулось продолговатое облако, очень похожее на опущенную руку. Оно вместе с луной поднималось вверх. Казалось, огромная рука поднимает над горизонтом желтовато-красный фонарь.
Кругом было тихо; только далеко в усадьбе заповедника наигрывала гармоника.
Но вот, откуда-то с заболоченной низины, раздались отрывистые гортанные звуки. Было похоже, что там взлаивает собака: «Гав!» С минуту молчание — и потом снова: «Гав, гав!»
Слушая эти лающие звуки, я тут же вспомнил, как много пришлось мне когда-то потратить времени и сил, чтобы проследить, кто именно по ночам на болоте так странно кричит. Но теперь я хорошо знал таинственного ночного крикуна. Я нарочно присел как можно ниже, чтобы получше видеть небо над самым болотом.
Вот низко над зарослями камышей показался темный силуэт летящей птицы. Она летела совершенно бесшумно, редко махая широкими мягкими крыльями. В тишине ночи снова послышался над болотом ее громкий, отрывистым крик: «Гав, гав!» Это вылетела на ночную прогулку одна из самых странных по виду болотных птиц — выпь. Днем она обычно забирается в густые камыши и сидит там до сумерек. Если выпь заслышит что-нибудь подозрительное, она в один миг встанет столбиком, вытянувшись среди камышей, и замрет в этой позе, сама похожая на какую-то бурую, засохшую камышину. Только с наступлением темноты эта странная птица выбирается из болота и начинает бесшумно летать над ним, изредка нарушая тишину ночи своим громким, лающим криком.
Еще одна небольшая острокрылая птица бесшумно мелькнула надо мной и, сделав в воздухе замысловатый пируэт, исчезла в темноте. Это ночной охотник за бабочками и другими крупными насекомыми — козодои тоже вылетел на охоту.
Козодоя часто называют ночной ласточкой. Однако на ласточку он. похож только тем, что так же ловко хватает в воздухе насекомых. Своим видом он совсем не походит на эту миловидную птичку. Оперение у козодоя бурое, совиное. И особенно интересен рот. Вернее, это не рот, а широкая пасть. Ею-то козодой и хватает с удивительной ловкостью на лету крупных ночных насекомых.