Иван Галактионович мельком взглянул на меня и проговорил:
— Неправильно снасть держишь. Ты ее на дно кладешь, а надо, как стукнет груз, малость приподнять и держать на весу, а то так никогда ничего не поймаешь.
— Как не поймаю? Да я уж четыре штуки поймал!
Иван Галактионович презрительно усмехнулся:
— Да разве это рыба?
— А что же?
— Так, лабуда. Она по дну ползает, вот и цепляется. Ты повыше снасть подымай, — еще раз сказал он. — Держи на весу, а то насадку только зря тратишь.
Вся моя рыбацкая гордость мигом слетела. Выходит, мой улов даже не стоит тех червей, которые я на него трачу. Я был задет за живое.
Вскоре Иван Галактионович подсек и стал быстро выбирать снасть. Мне очень хотелось, чтобы и он вытащил такую же «лабуду», — вот тогда узнает, как других учить! Но в этот миг Иван Галактионович выбросил в лодку довольно крупную рыбу.
— Почин есть! — весело сказал он, этим как бы еще раз подчеркивая, что моя рыба в счет не идет. — Теперь, значит, стайка подошла, будет брать. Треска всегда стаями ходит.
И действительно, мы начали таскать рыбу за рыбой. Глядя на этих крупных, мясистых рыб, лежащих в боте рядом с моими нелепыми уродцами, я должен был поневоле согласиться, что, с точки зрения настоящего рыбака, на них и в самом-то деле червей тратить не стоило.
Но я все-таки не сдавался и спросил:
— А разве у вас бычков не едят? У нас в Москве их, маринованных, в банках продают.
Иван Галактионович удивленно взглянул на меня:
— Да что ж ты в них есть-то будешь? Голову или хвост? Мяса-то, почитай, никакого пет.
— А камбалу?
— Камбалу мы едим, только не такую мелюзгу, — он презрительно кивнул головой на мою добычу. — Камбала должна быть во какая, с блюдо хорошее, — это камбала! Мы ее острогой колем. Знаешь, что такое острога? Шест, а на конце вроде как вилы с зазубринами. Вот едешь по отмели и глядишь. Она, как блин, на дне лежит. Сама под цвет дна, сразу и не приметишь, а как приметил, нацелишься острогой, цоп — и в лодку.
Пришлось еще раз признать, что и камбала моя за рыбу тоже в счет не пойдет.
Треска брать перестала — очевидно, стайка отошла. Но мы продолжали сидеть тихо в ожидании, когда подойдет новая.
Вдруг невдалеке от лодки из-под волны вынырнула чья-то большая темная голова.
Я вздрогнул и не успел еще сообразить, в чем дело, как голова фыркнула и скрылась под водой.
— Ишь, нерпа играет, — недовольно проговорил Иван Галактионович. — Всю треску теперь разгонит.
Нерпа вновь вынырнула, но уже поодаль.
— Ушла, — сказал мой товарищ. — А то иной раз начнет нырять кругом лодки, рыбу распугает. Тогда снимай с якоря и переезжай на новое место.
— А можно ее из ружья убить?
— Осенью можно, а теперь нельзя.
— Что ж, запрещается летом бить?
— Не в том дело, — ответил Иван Галактионович. — Летом хоть и убьешь, враз утонет. Летом нерпа тощая, вода ее не держит. А к осени она жир нагоняет. Если убьешь — как поплавок, на воде будет держаться.
Мы посидели еще немного, но рыба не брала. Подул холодный ветер, залив заволновался. Наш бот начинало сильно покачивать.
— Теперь толку не будет, надо ко двору подаваться, — проворчал Иван Галактионович.
Мы поплыли домой.
— Ну, как дела? — закричала, выбегая на берег, Наташа. — Я и корзину для рыбы принесла.
— Плохи дела, — ответил Иван Галактионович.
— Как плохи? — удивился я.
Мы начали выкладывать из лодки в корзину треску. Ее оказалось тридцать две штуки. Тридцать две крупные рыбы за какие-нибудь полтора — два часа ловли! И это называется плохо! Я живо представил себе нашу подмосковную речку, какую-нибудь Клязьму или Протву. Ведь если бы оттуда рыболовы-удильщики привезли такую добычу, их подвиг был бы записан в рыболовные летописи. А тут о таком улове просто — говорят: «плохи дела». И я с невольным уважением посмотрел на морской залив.
Ветер дул все сильнее. Масса воды потемнела, и где-то далеко от берега уже играли белые барашки.
— Вот вы наш залив ни во что считаете, — обратилась ко мне Наташа. — Не хотите, ли сейчас покататься на лодочке?… А это кто же наловил? — вдруг расхохоталась она.
Я обернулся к лодке в ту самую минуту, когда Иван Галактионович с деловым видом выкидывал в море моих бычков.
Мы пришли домой обедать.
Я никак не мог помириться с тем, что мой товарищ по рыбалке не одобрил наш замечательный улов.