— Ну и молодец! А ты, верно, на море и родился?
— Не-ет, я не здешний, я владимирский. Знаешь?
— Как же не знать! Я во Владимире не раз бывал. Почитай, земляки.
— Вот видишь, а ты плыть со мной боялся — «утоплю», говоришь. Да разве можно земляка утопить! Ты даже насчет этого и не сомневайся. Доедем тихо, спокойно, как в сапках по первопутку.
Я живо представил себе плавание в бурю на бревнах; это мало походило на спокойное путешествие в санях, но делать было нечего. Уверенность Ивана Галактионовича лишила меня возможности отказаться плыть вместе с ним.
Начался прилив. Мы подняли парус, взобрались на доски и отчалили от берега. Едва только мы выплыли из-за острова на открытое место, ветер со страшной силой ударил в парус. Лодку подбросило, как сухую щепку, и вдруг я почувствовал, что мы летим куда-то вниз, будто проваливаемся в бездну. Ледяная — вода окатила нас с ног до головы. В ужасе я ухватился за доски: «Тонем!»
Но тут нас подбросило вверх, и мы вылетели на гребень волны.
— Держись, Лексеич! — как ни в чем не бывало крикнул Иван Галактионович.
Я оглянулся. Весь мокрый, отфыркиваясь, он сидел на корме и, поддев руку под канат, как клещами вцепился в кормовое весло.
Мы опять полетели вниз. Я замер от страха: позади нас поднималась новая водяная гора. Не успел я вскрикнуть, как лодку снова окатило водой.
Должно быть, вид у меня был далеко не геройский. Иван Галактионович взглянул на меня и расхохотался:
— Что ж ты глаза-то выпучил? Ай помираешь?
Этот оклик меня сразу ободрил. «А может, и вправду не так уж опасно?» — подумал я и решил больше не оглядываться, чтобы не видеть, как нас накрывает волной.
Теперь я понял, что лодку действительно сразу залило бы волнами, если бы она не была битком набита сухим лесом. Только бы не развязался канат и волны не разбросали наши доски, — тогда конец. Вот когда я оценил сноровку моего товарища, искусство, с каким все было уложено и увязано.
Я не вытерпел и опять оглянулся на Ивана Галактионовича.
Он ободряюще подмигнул мне:
— Жив? Не тревожься, доплывем.
И вдруг, глядя на него, я почувствовал, что мне уже вовсе не страшно, даже весело. С таким не утонешь!
Наш дом быстро приближался. Ветер стал заметно стихать. А когда мы завернули за ближайший к дому остров, тут уж было совсем тихо. Парус безжизненно повис; пришлось браться за весла.
На берегу нас встретила Наташа. Глядя на ваши мокрые, скрюченные от холода фигуры, она рассмеялась:
— Прямо как мокрые куры! Идите скорее греться.
— Ты нам схлопочи внутреннего согревающего, — отозвался Иван Галактионович. — Нужно Лексеича с водяным крещением поздравить, а то он наше море за лужу все почитает. Так, что ли?
Я молчал. Теперь, на берегу, мне было стыдно своего малодушия.
Когда мы уже подходили к дому, Иван Галактионович неожиданно потрепал меня по плечу:
— А ты все-таки ничего, мужик подходящий!
Я удивленно поглядел на него: что он, опять смеется?
Он действительно улыбался.
— Знаешь, Лексеич, о прошлом годе тоже тут один приезжал. Ну, тот похрабрее тебя… Я, говорит, сам на море вырос, привычный, значит. Вот мы с ним и попали разок в такую же погодку. Как закружило нас, ну беда! А он-то, соколик мои, чуть не в слезы. Что тут делать? Нужно и править, чтобы не опрокинуло, и воду из лодки вычерпывать да еще его утешать. И впрямь чуть не утонули. Потом уж он от меня дня три все прятался — стыдно, значит. А ты ничего, подходящий. Только глаза малость выпучил, знаешь, как у рака. — И Иван Галактионович опять добродушно рассмеялся.
Первые гагачата