Тетерев полетел низко, над самыми зарослями, и скрылся в березняке. А Альма все так же стояла на стойке. Потом она обернулась к нам, будто спрашивая: «Почему же вы не стреляли?».
— Нельзя стрелять, — погладив собаку, сказал я. — Ведь мы в заповеднике.
Но Альма, конечно, не могла понять моих слов. В этот день она находила нам то белок, то медвежонка, а мы всё отзывали ее: видимо, это было не то, что мы искали. Наконец она нашла такую дичь, за которой нельзя гнаться по следу с лаем, а нужно осторожно подкрасться к ней. И Альма подкралась. Она сделала все гак, как учил се старый хозяин, но новый хозяин почему-то и тут не выстрелил. Альма явно недоумевала — чего же теперь от нее хотят?
А мы не могли объяснить ей, что нам ничего убивать не надо, — нужно только видеть, какие звери и птицы населяют этот заповедный лес. И Альма прекрасно помогла нам в этом.
Однако охотничья страсть нашей четвероногой помощницы была совсем не удовлетворена, и на обратном пути Альма уже почти не искала ни зверя, ни птицы. Ведь все равно мы ни в кого не стреляли. Собака уныло плелась позади нас до самого дома.
Это, хотя и более короткое, путешествие в горы оказалось не менее трудным, чем восхождение на гору Абаго, и я без сил опустился на крылечко. Альма села рядом и грустными, внимательными глазами смотрела на меня. Казалось, она хотела угадать, что же мне все-таки от нее нужно. Наконец она нерешительно встала, посмотрела на дверь. Я открыл ее.
Альма побежала в комнату и через секунду вернулась назад. В зубах она держала мою тапку.
«Может, тебе это нужно?» — казалось, спрашивала она.
— Вог так умница! — обрадовался я, снимая тяжелый горный ботинок и надевая легкую тапку.
Альма со всех ног бросилась в комнату и принесла мне вторую. Я погладил и поласкал собаку.
«Так вот какая дичь нужна ему!» — видно, решила она и стала тащить мне из комнаты всё подряд: носки, полотенце, рубашку…
— Довольно, довольно! — смеясь, кричал я.
Но Альма не унималась, пока не перетаскала всё, что только смогла.
С тех пор она начала прямо изводить меня. Стоило мне только дверь в комнату оставить открытой, и Альма уже тащила оттуда что-нибудь из одежды. Так она старалась угодить мне целый день. А ночью она спала на крыльце возле моей комнаты и никого ко мне не впускала.
Но дружбе нашей скоро должен был наступить конец. Я уезжал из Гузерипля в Майкоп, а оттуда — в южный отдел заповедника. Я решил взять Альму с собой и, проезжая через Хамышки, отдать ее хозяину.
Рано утром мы тронулись в путь. Дорога была отвратительная. Я положил вещи на подводу, а сам шел впереди пешком. Альма весело бежала возле дороги.
К полудню в долине показались Хамышки.
«Как-то встретит Альма своего старого хозяина?» — думал я с каким-то невольно ревнивым чувством.
На краю поселка белел домик, где он жил. Мы подъехали. Сам хозяин возился тут же с повозкой. Заслышав стук колес, он обернулся и увидел собаку.
— Альмушка, откуда ты взялась? — радостно воскликнул он.
Альма на секунду приостановилась и вдруг со всех ног бросилась к хозяину. Она визжала, прыгала ему на грудь, видимо не зная, как выразить свою радость. Потом, будто что-то припомнив, бросилась к нашей повозке, вскочила на нее, и не успел я опомниться, как Альма схватила в зубы мою лежавшую на соломе шапку и понесла ее своему хозяину.
— Ах ты, негодница! — рассмеялся я. — Теперь от меня всё тащишь. Давай-ка сюда обратно.
Я подошел и наклонился к собаке, чтобы взять у нее спою шапку. Но Альма, положив на землю, крепко прижала ее лапой и, оскалив зубы, сердито на меня зарычала.
Я был изумлен:
— Альма, да ты что же, не узнаешь меня? Альмушка!
Собака меня, конечно, узнавала. Она прилегла к земле, виновато глядела в глаза, виляла своим обрубком хвоста; она как будто просила простить ее, однако шапку все-таки не отдавала.
— Можно. Отдай, отдай, — разрешил хозяин.
Тогда Альма весело взвизгнула и охотно разрешила взять мне свою вещь.
Я погладил собаку. Она смотрела на меня так же ласково и дружелюбно, по я чувствовал, что теперь она нашла своего настоящего хозяина, которому будет повиноваться во всем.
— Умница, песик! — сказал я.
И мне не было больше обидно, что Альма так легко променяла меня на другого. Ведь тот, другой, вырастил, воспитал, обучил ее, и ему одному она отдала навек всю свою преданность и любовь.