Я поднял его вверх и нажал кнопку.
И вот в луче света друг против друга человек и свирепый зверь. Человек прячется за дерево. Зверь вздыбился на задние лапы. Передними он царапает, рвет кору, пытаясь достать, схватить человека.
Но вспышка фонаря на секунду отвлекла внимание зверя; он оглянулся. Вновь грохнул выстрел, и что-то огромное, ревущее покатилось вниз, под откос. Я еле отскочил в сторону.
Кувыркаясь, в последней агонии, медведь, пролетев несколько десятков метров, тяжело ударился о древесный ствол и затих. И снова кругом все стало так же безмолвно.
Я боялся пошевелиться: «А ну-ка он только ранен и опять бросится?»
Вверху чиркнула спичка. Иван Тимофеевич закурил, потом осторожно спустился ко мне.
— Фу, черт, чуть не задрал! — стараясь говорить спокойно, сказал он. — Понимаешь, как все было-то… Шел он на тебя, потом, верно, зачуял, остановился, обнюхал и вверх полез, прямо ко мне. Я его в упор допустил, дал свет и под лопатку — хлоп! А он как кинется!.. Я — за дерево. Ружьем-то махнул о ствол и сшиб фонарь. Что делать? Темнота, крутится он вокруг ствола, вот-вот схватит. Кричу тебе: «Давай свет!», а ты не даешь. Ну, думаю, пропал.
— Да что ты, я сразу же засветил!
— Вот так сразу! — добродушно засмеялся Иван Тимофеевич. — Он бы уже десять раз башку мне снес. Спасибо, дерево выручило.
И Иван Тимофеевич принялся вновь пристраивать к ружью свой фонарик.
— Пойдем поглядим его, — предложил я.
— Нет уж, дружок, до света глядеть не стоит, — ответил товарищ. — Там, внизу, чаща. Полезешь к нему, а он, коли жив, еще так облапит, что и не охнешь. До свету смотреть нечего, наш теперь, никуда не уйдет.
Мы разожгли костер и провели остаток ночи тут же в лесу. Иван Тимофеевич даже вздремнул немного, но я никак не мог заснуть. Только закрою глаза — всё чудится, будто зверь откуда-то из темноты лезет.
Наконец стало светать. Густой туман затянул всю низину. Только на восходе солнца он разошелся.
Мы спустились со склона. Огромный медведь лежал, примяв тонкие стебли рододендронов. Зверь был мертв.
Мы сняли с него шкуру, взяли часть мяса в заплечные мешки и спустились вниз, чтобы, забрав дома подмогу, сейчас же вернуться в лес за оставшейся частью добычи.
Наши субтропики
В южном отделе заповедника есть еще один интереснейший уголок — это тисо-самшитовая роща. Находится она возле городка Хосты.
Заканчивая свое знакомство с заповедником, я решил побывать и там. На автобусе я доехал до Хосты, а оттуда, расспросив дорогу, пошел вдоль берега горной речки.
Прошел около полутора километров, и вот передо мной белая каменная изгородь, ворота, а за ними уже начинается заповедная роща.
Признаюсь, шел я туда без всякого воодушевления. Я представлял себе эту рощу чем-то вроде курортного, приморского парка, с расчищенными, усыпанными песком дорожками, с цветниками, лавочками, на которых отдыхает нарядная публика. Но заповедная роща оказалась совсем иной.
Проводить меня пошел научный сотрудник Петр Алексеевич. Он уже пятнадцать лет работает здесь и знает наизусть каждый уголок, каждое деревне.
Войдя в ворота и оглядевшись, я с радостью увидел, что ошибался в своих представлениях насчет приморского парка, цветников и прочего. Прямо от входа дорожка скрывалась в густой, почти непроходимой зелени девственного горного леса.
Мы вошли в него и направились вглубь по каменистой тропе. Она вела среди скал, густо заросших низкорослыми деревьями. Их ветви были сплошь укрыты мелкими твердыми вечнозелеными листочками.
— Это и есть самшит, — сказал мне Петр Алексеевич, — по прозвищу «железное дерево». Самшит очень тяжел, его удельный вес больше единицы. Поэтому, если бросить обрубок в воду, он тонет. Древесина этого дерева чрезвычайно крепка и в изделиях часто заменяет металл. Употребляют ее вместо металла в деталях машин, там, где требуется бесшумная работа. Из самшита делают челноки для ткацких станков, различные блоки, шестерни и валики. Кроме того, из него вытачивают бильярдные шары, шашки, шахматы и самые разнообразные художественные изделия.
Слушая Петра Алексеевича, я оглядывался по сторонам, стараясь найти крупное дерево самшита. Но кругом все деревца были очень небольшие, на глаз не выше четырех — пяти метров и толщиной не более десяти-пятнадцати сантиметров.
— Это что же, сравнительно молодая поросль? — спросил я.
— Да как вам сказать… — улыбнулся Петр Алексеевич. — Смотря с чем сравнивать. Таким деревцам около сотни лет, а многим и побольше будет.