— Как так? — изумился я.
— А вот как: ляжет, бывало, на свою простынку, ухватится за ее край и быстро-быстро завернется, как в трубочку. Только кончик носа да хвост, наружу торчат.
— А вы сами ухаживали за малышами? — спросил я.
— Еще бы. Я с ними очень много возилась.
— Ну так расскажите мне про вашего самого любимого.
Людмила Викторовна развела руками:
— Да они все такие чудесные, не знаешь, какой и лучше. — Она немного задумалась и, вдруг улыбнувшись, добавила: — Нет, все-таки лучше моего Амки, пожалуй, никого не было.
— Ну, вот про него и расскажите, — обрадовался я.
— Тогда слушайте все по порядку, — начала Людмила Викторовна. — У нас в питомнике была самочка-макака, по кличке Хризантема. У нее родился детеныш, а через месяц Хризантема тяжело заболела. Малыша пришлось отнять и поместить на воспитание в ясли. Ухаживать за ним поручили мне. Назвали мы его Амкой. Он был так мал, что мог уместиться у меня на ладони, даже на спичечной коробке свободно сидел. Нужно сознаться, что Амка был удивительно некрасив: почти весь голый, только немножко черной шерстки на спине да на голове. Но зато на голове волосы торчали на две стороны, будто их на пробор расчесали.
Первые дни, когда Амку отняли от матери и принесли в ясли, он очень скучал. Вы даже представить себе не можете, какая у него была грустная мордочка. Сядет, бывало, в уголок клетки, сложит губы трубочкой и тихонько тоскливо укает: «У-у-у-у…» А глазки такие печальные, будто вот-вот заплачет.
Невозможно было смотреть на него и слушать его уканье. Бывало, кто только дежурит в яслях, сейчас же берет его к себе на руки. А он ухватится ручонками за халат, прижмется близко-близко и успокоится. Так и вырос совсем ручной и очень ласковый. К счастью, Амка тосковал по своей матери совсем недолго. Скоро он успокоился, привык к людям и повеселел.
А сколько интересного и забавного мне удалось подметить, наблюдая за ним… Ну, прежде всего Амка был страшный собственник. Когда он попал в ясли, была зима. Малышам в клетки клали матрасик, резиновую грелку с теплой водой и все это застилали простынкой, а сверху детенышей укрывали теплым одеяльцем.
Вот Амка лежит на грелке, под одеяльцем и сосет соску-пустышку. Если его в это время попытаться взять на руки, он старается захватить с собой все имущество: простынку, грелку, одеяльце, даже матрасик, — ничего оставлять не хочет, всё тащит. А сам сердится, кричит. И, вы знаете, крик-то какой у него был забавный, будто он вас прогнать хочет. Ясно-ясно так выговаривает: «Уйди, уйди! Пусти, пусти!»
А один раз совсем потеха вышла… — Людмила Викторовна приостановилась и, улыбаясь, взглянула на меня. — Только вы не подумайте, что я это присочинила. К счастью, все наши сотрудники тогда в яслях были и тоже слышали… Пришел к нам в гости кто-то из посторонних. Амка в это время лежал отдыхал и своей кроватке. Наш гость захотел его приласкать. Только попытался взять на руки, Амка как вцепится в свое добро да как запищит на всю комнату: «Уйди! Уйди-ти-и-и-и! Пусти-ти-и-и-и-и!..»
«Ишь какой вежливый, — изумился гость, — даже на «вы» разговаривает». Конечно, ни о какой «вежливости» Амка и понятия не имел, просто пищал от злости. Но уж больно забавно это у него получилось, будто и впрямь с чужим человеком на «вы» разговаривал.
Очень интересно у него и с едой выходило. Кормили мы малышей молоком из бутылки с соской. В молоко перед кормлением подсыпали сахар. Амка, видимо, все это заприметил. Вот однажды дают ему молоко. Он схватил соску в рот, потянул из нее да вдруг как выплюнет — ни за что больше сосать не хочет. В чем тут дело? Попробовали на ложечку. Оказывается, молоко не сладкое, сахару позабыли подсыпать. Всыпали ложку, даем — опять не берет. Может, еще не сладко? Всыпали вторую. Вот тогда засосал с удовольствием. С тех пор так и следит, бывало, не мало ли сахару насыпаем. Если видит, что мало, ни за что даже пробовать не станет. За это мы его «дегустатором» прозвали.
Вообще с Амкой без конца было всяких потешных приключений. Помню, однажды гулял он по столу. А дело было зимой, Амка разгуливал в зеленом теплом халатике. Прямо живая игрушка.
Вдруг я слышу отчаянный писк. Гляжу, Амка сидит на краю стола, тянет ко мне ручонки, пищит, а потом начинает ладошками бить себя по щеке. Я подошла к нему, а он пальцами себе в рот тычет, словно что-то показывает. Говорю ему: «Ну-ка, покажи, что у тебя там случилось». Отвернула ему губу, гляжу — у него камешек между десной и зубом застрял. Начала его вынимать. Амка сидит тихонько. Вынула, показываю ему: «Разве можно, — говорю, — всякую гадость в рот тащить?» Ои как будто все понимает, сердито так на камень взглянул и прочь отвернулся: «Нечего, мол, показывать, сам знаю». А ведь и впрямь молодчина: позвал меня, показал, что у него во рту что-то застряло, и дал вытащить, не сопротивлялся даже.