A-то один раз в клетку к Амке влетела бабочка. Амка ею очень заинтересовался, потянулся мордочкой, хотел понюхать. В это время бабочка как затрепещет крылышками, как защекочет Амкин нос, и пыльца с крыльев ему, наверно, в ноздри попала. Отскочил Амка, начал свой носик лапами чистить, а мордочка такая брезгливая, недовольная. С тех пор стоило только Амке увидеть, что летит бабочка или другое крупное насекомое, он сразу — бежать и уже заранее начинает свой носик чистить…
В яслях, кроме Амки, находились тогда и другие обезьяньи малыши. Очень интересно было понаблюдать, как они друг к другу относятся. Обычно, как и у взрослых обезьян, одни малыши, более крупные и сильные, опекают тех, кто послабее, нянчат их, таскают на себе. Такое опекунство можно было отлично наблюдать у макаки-лапундра Лимона по отношению к Амке.
Лимон был много крупнее и сильнее Амки. Когда их выпускали из клетки погулять, они охотно играли вместе и наконец так подружились, что буквально не хотели минуты оставаться друг без друга. Тогда их решили посадить в одну клетку. И тут друзья ужились очень дружно, но только Амка уж слишком злоупотреблял своими нежностями — прямо замучил Лимона, целые дни висел на нем. Прицепится, бывало, и не оторвешь. Обычно Лимон к этому относился вполне спокойно и безропотно таскал на себе своего крохотного приятеля. Но всему бывают границы, даже терпению Лимона, однако Амка этого и знать не хотел.
Однажды вот что случилось.
Ночью дежурная няня вдруг слышит в обезьяньей клетке какую-то возню, стоны. Бежит взглянуть и видит: Амка так крепко обнял Лимона, что просто душит его. Лимон от таких объятий пришел в бешенство, мечется по клетке, ударяется головой об пол, старается оторвать от себя приятеля, но Амка еще крепче обнимает и душит его. Еле-еле его оторвали. Пришлось рассадить в разные клетки. Амка страшно негодовал, орал, требовал, чтобы его пустили к Лимону. А тот, несчастный, прямо без сил повалился на подстилку и заснул мертвым сном. Но уже наутро оба забыли ночное происшествие и вновь подружились. Уселись у решетки, протянули друг другу лапы, гладили, ласкали один другого. Опять их посадили вместе, только теперь уж внимательно следили за тем, чтобы Амка не слишком тиранил Лимона.
— А к людям как малыши относились? — спросил я. — Различали, кто свой, кто чужой?
— Еще бы! — воскликнула Людмила Викторовна. — Не только различали, но у каждого была своя любимая няня… Помню, одни раз стали мы в кружок вокруг стола, а на стол малыша посадили. К кому он пойдет?
Первую секунду — полное недоумение: кругом няни, все в белых халатах, в белых косынках, все как будто на одно лицо. Но это только секунда, а в следующую малыш уже стремглав понесся именно к своей любимице и уцепился лапами за ее халат — значит, узнал.
Конечно, такая любовь не случайна. Малыш привязывается именно к тому, кто его больше ласкает, балует, чаще возится с ним. Приходит в ясли дежурная няня. Все малыши радуются, тянутся к ней, но одни какой-нибудь особенно неистовствует, прямо готов сквозь прутья клетки пролезть — значит, пришла его самая любимая.
Но вот в комнату вошел врач — картина совсем иная: малыши сразу попрятались в дальние уголки, прижали к груди, простынки и враждебно покрикивают: «Ак-ак-ак!» Врача все побаиваются. Да как же и не бояться, когда он сует в рот невкусные лекарства, выслушивает, выстукивает, а поиграть с трубочкой, с молоточком никогда не даст. Его никто не любит.
А однажды, помню, задумали мы показать кому-нибудь из малышей разные фотокарточки. Разглядит он, кто на них снят, или нет? Был у нас тогда в яслях павиан-гамадрил Тырка-Богатырка. Ему-то мы их и показали. Дали фотокарточку любимой им няни Зои. Тырка внимательно поглядел на нее и вдруг радостно запищал, стал тянуться к ней лапами, будто узнал свою любимицу. Но мы еще не могли решить, в чем тут дело: узнал ли он Зою или просто тянется к интересной картинке. Тогда мы вместо этой карточки показали ему другую, портрет врача… — Людмила Викторовна невольно рассмеялась. — Вы только поглядели бы, что из этого получилось! Сперва Тырка бросился к фотокарточке, потом, очевидно, увидел, что карточка не та, отскочил прочь и «заакал»: «Ак-ак-ак!..»
Мы убрали ее и опять показали Зоину. Тырка вновь обрадовался, даже губами зачмокал от удовольствия. Конечно, трудно сказать, что уж он там разглядел на фотокарточках, но несомненно одно: он отлично их различал и относился к каждой совсем по-разному. Вообще хороший был малыш: смышленый, ловкий и по-своему очень красивый. Мы его и прозвали Тырка-Богатырка.