— Мама, мама, — кричал он порою, — мама!
И прижимался к ней, будто не веря, что она уже пришла, что она с ним, что больше не надо звать и плакать.
Наконец он успокоился, она его одела, умыла, расчесала его челочку и вывела в столовую.
— Это ваш? — спросил Альтус.
— Мой, — сказала она с гордостью.
— Ну, здравствуй, — сказал Альтус и сел на корточки перед Федей.
Федя оглянулся на мать, потом сделал один коротенький шаг вперед к Альтусу и замер, слегка приоткрыв рот, глядя на ремни, на портупею, на форму, — замер в особом, вечном детском восхищении перед всякой формой, значками, оружием.
— Ну, давай знакомиться, — сказал Альтус и протянул Феде руку. — Как тебя зовут?
Федя молчал.
Он был хорош сейчас — румяный от недавних слез, с блестящими глазами, с влажной еще от умывания челочкой, с припухшей верхней губкой, пахнущий мылом, восхищенный и немного испуганный.
— Вы с ним немножко поговорите, — сказала Антонина, — я только чайник поставлю…
Она пошла в кухню, включила простывший чайник и нарезала на блюдо копченого кролика. Когда она вернулась в столовую, Федя сидел уже на диване, и Альтус тоже, рядом с ним, — у Феди на коленях лежал револьвер, настоящий, большой, вороненый, и Федя его с нежностью гладил одним пальцем; было похоже, что он его щекочет и поджидает — вот-вот револьвер захихикает.
— Он не выстрелит? — спросила Антонина.
— Нет.
Но все же Антонина с опаской глядела на Федю — она, как все женщины, не очень доверяла оружию.
— А кобуру тебе дать? — спросил Альтус.
— Дать, — сказал Федя каким-то словно бы запекшимся голосом и проглотил слюну.
Альтус высыпал из кармашка кобуры патроны и положил их в кошелек. Федя, поглаживая револьвер, следил за каждым движением Альтуса. От волнения он стал косить.
— Не коси, — строго сказала Антонина.
— Мы вот так сделаем, — говорил Альтус, вешая на Федю кобуру, — правильно?
— Правильно.
— А теперь туда маузер. Правильно?
— Правильно.
— Что у вас на револьвере написано? — спросила Антонина, заметив буквы на одной из щечек маузера.
— Это так.
За завтраком Альтус опять спросил у Феди, как его зовут.
— Федор Скворцов, — сказал Федя неразборчиво и пролил изо рта немного чаю.
Антонина едва заметно покраснела. Ей не хотелось почему-то, чтобы сейчас, в это утро, здесь начался разговор о том времени и, главное, о том дне, когда Альтус ее допрашивал.
— Вы кушайте, — говорила она, — пожалуйста, кушайте… Это копченый кролик, он ничего. Правда?
— Правда, — соглашался Альтус, но кролика не ел.
— А ваш муж, — спросил Альтус, — он что, отбыл наказание?
— Он умер.
Альтус растерянно на нее взглянул.
— Он спился и умер, — сказала Антонина, — попал под грузовик.
Пришел Сема, долго отнекивался, но все же сел за стол, Антонина подвинула ему кролика.
— Вот так штука, — сказал Сема, — богатая штука!
Альтус смотрел на Сему улыбаясь. Сема сначала отрезал ломтик кролика, потом съел переднюю ножку, потом заднюю.
— Землей пахнет, — говорил он жуя, — но вкусно. Что вкусно, то вкусно.
Он заметил Федю и сделал ему рожу. Федя холодно на него глядел.
— Что, брат? — спросил Сема. — Жизнь проходит?
Федя молчал.
Тогда Сема приставил к своему лбу голову копченого кролика и сказал:
— Федя, смотри, гу-гу!
Федя слез со своего высокого стула и ушел.
— Пессимист ты, брат! — крикнул Сема ему вслед. — Пессимист, флегматик!
Альтус стоял у окна, не очень высокий, и курил. Сема все расправлялся с кроликом. Антонина нервничала, ей хотелось, чтобы Альтус поскорее ушел, но он не уходил. «Сейчас опять начнет, — думала она, — будет спрашивать».
Федя расхаживал из комнаты в комнату с маузером на ремне и шептал охотничьи и военные слова.
Антонина прибрала со стола, подмела в столовой и села на диван. Сема ушел. Альтус опять повернулся к окну с газетой в руке. Он читал, газета шуршала в его пальцах. Потом засвистел, потом сказал «ого!» и вновь засвистел.