— Ну, боже мой, как откуда? Вы легко, с лету понимаете, ведь я вам никогда по два раза ничего не объяснял, верно?
— Верно.
— А почему вы на одной ноге стоите? — спросил он серьезно.
Она покраснела.
— Так. Ну, дальше.
— Что ж дальше? Смотрите, как мы с вами много, в сущности, за два месяца прошли. Вы ведь о тригонометрии понятия не имели, так?
— Да.
— А чем мы вчера занимались?
— Изменениями функции с возрастанием угла от нуля до трехсот шестидесяти, — сказала Антонина и улыбнулась, — и потом вы мне растолковали формулу приведения.
— Видите, это много.
— Много, — согласилась она. — А как вам кажется, я прилежная?
— Прилежная.
— До усидчивости, — сказала она, собирая книги со стола, — ох, я действительно, кажется, очень способная.
— Вы — хвастунья, — сказал Закс, — но, если так пойдет, зимой можете держать испытание. В январе.
— Правда?
— Правда.
— Дайте честное слово.
— Даю.
Улыбаясь чуть смущенно, он поднял руку.
— Закс, миленький, — сказала она, — голубчик Закс, это очень трудно — университет?
— Трудно.
— Но очень?
— Не знаю. Вообще учиться не трудно. То есть если все всерьез, понимаете? Но на экзамене вы можете испугаться. Я вас, правда, вытренирую, но все же… Вы, насколько я понимаю, особа экзальтированная.
— Ничего, ничего, — сказала она, рассеянно улыбаясь, — ничего. Ах, если бы, правда, зимой! А мне стипендию дадут?
— Наверняка.
— А много?
— Нет, больших стипендий нет.
— Ах, это будет трудно, — вздохнула она. — Вот Феде нужно пальто шить, он из старенького совсем вырос, а я все вещи продала.
Закс молчал.
— Ну, до свидания, — сказала она, — спасибо вам.
— Спасибо, — ответил он машинально и крепко пожал ее худенькую руку, — завтра в девять.
Он подал ей пальто и проводил до парадной.
— Завтра в девять, — повторила она, — ох, как я вам надоела!
Потом она шла по людной летней улице и чувствовала себя совсем девчонкой — точно она идет не сейчас, а давно, точно жив еще папа, точно в школе были уроки, а потом репетиция драмкружка, — и вот она идет домой, усталая, голодная, с книжками в левой руке, как носят девочки, и немножко еще поет, и немножко пританцовывает там, где потемнее, и в то же время ей ужасно грустно.
Она чуть-чуть повздыхала о детстве, которое никогда больше не возвратится, о папе, о юности. Юность прошла, и все было плохо и в юности, и в молодости — она думала сейчас о себе как о старухе, будто она действительно старуха, приживалка Никодимовна, — шла и вздыхала, но тотчас же ей сделалось смешно, она вздернула плечами и пошла быстрее.
И ей приятно было чувствовать, как легок и четок ее шаг, приятно было знать, что она такая сильная, гибкая, что косы ее тяжелы и прическа тянет голову назад, — приятно было видеть Петропавловскую крепость и блестящую, гладкую Неву, и идти, идти по торцам, и вдруг запеть, почти громко:
Когда бы жизнь домашним кругом…Оглянувшись, она поняла, что надо ехать совсем в другую сторону, — она вышла почему-то к Невскому, к Главному штабу. Но ей не хотелось домой, она дошла пешком до Литейного и только тут села в трамвай. Трамвай был набит битком, пахло духами, кто-то заглянул ей в глаза, она отвернулась и с трудом протискалась на площадку. Было жарко, и опять она ощущала какое-то томление, вновь захотелось плакать, и потом, когда она вышла из трамвая, ей страшно захотелось взять кого-нибудь под руку и заглянуть ему, этому человеку, в глаза, захотелось, чтобы он сказал ей особенное, почти непонятное, но значительное слово, и захотелось закапризничать. «Ах, боже мой, боже мой!» — сказала она и уронила книги.
Дома еще не спали. Антонина села со всеми пить чай, а после чая сказала Жене, что она ее ненавидит.
— За что? — спросила Женя спокойно.
Она сидела в халатике, пушистая, розовая, умные ее глаза ласково и чуть насмешливо светились.
— За что ты меня ненавидишь?
— За устроенность, — сказала Антонина, — ох, какая ты устроенная, довольная, счастливая. Ненавижу!
— Не надо меня ненавидеть, — сказала Женя, — мне так сейчас уютно.
— Вот и ненавижу.
Сидорова позвали к телефону.
Женя тихонько сказала:
— Хочешь знать один секрет?
— Ну?
— Ты не меня ненавидишь, а по любви тоскуешь. По первой любви.
— Я? По любви?
— Ты! По настоящей, невероятной, неземной, страстной любви. Я ведь тебя насквозь вижу.
— Ничего ты не видишь, я теперь другая.
— И все-таки я права.
— Удивительная самоуверенность!