Антонина знала, что продукты Заксу посылались из столовой, знала, что Сидоров жёсток на эти вещи, и знала, что никто ничего из столовой не получает, даже сам Сидоров, знала, что Закс — исключение, и то, что Сидоров умел делать такие исключения, очень трогало и почти умиляло ее.
Большая, старая комната Закса была по смете, составленной Сивчуком, совершенно наново отремонтирована, было даже уширено окно, перестроена дурно греющая печь, был сделан простой, но прочный шкаф и письменный стол. Стол сделал Сивчук, сам его отполировал и даже что-то там усовершенствовал: письменный прибор, выточенный тоже им, вдруг, по желанию, мог проваливаться внутрь. Никто не знал, для чего, собственно, прибору надобно проваливаться, не знал и сам Сивчук, но все одобрили, особенно Вишняков. Ремонт был осуществлен из каких-то хозяйственных сумм и обошелся, в общем, довольно дорого. Сидорова потом даже куда-то вызывали, и он писал объяснения, два дня злился, а на третий объявил Жене, что накрутил кому следует хвост и что теперь черт ему не брат.
Как-то в субботние сумерки Сидоров зашел по делу к Заксу. Антонина, бледная, держалась за виски. Закс пожаловался:
— Немыслимое дело, Ваня. Довела себя женщина буквально до болезни. Прикажи ей официально хоть один вечер ничего не делать и одну ночь совершенно не заниматься. Есть пределы всему.
Наутро Сидоров премировал Антонину, Вишнякова и Сивчука билетами в цирк.
— Развлечешься! — сказал он, глядя мимо Антонины. — Подумаешь — ах, как бы этот наездник не упал! И красиво там…
Билеты были вручены торжественно всем троим в служебном кабинете Сидорова.
— Надеюсь, вы оправдаете эту награду, — сказал Сидоров. — Уверен, что делом докажете…
И нельзя было понять — шутит он или серьезно.
Антонина не успела пообедать — так ее торопили Вишняков и Сивчук. Явились в цирк, как и следовало ожидать, первыми. Антонина сразу пошла в буфет — очень хотелось есть, а старики отправились побродить.
Острый запах работы — опилок, кожи, лошадей — удивил и обрадовал их. Все выглядело таинственно и прочно. Все было прилажено, как на заводе, — всерьез.
Не торопясь, они погуляли по коридору, дошли до таинственной решетки и поглядели куда-то «туда».
«Там», высунув длинный и красный язык, сидела собака.
— Ры-жик! — позвал Леонтий Матвеич приторным голосом. — Тобик, Милка…
— Шарик, — подсказал повар, — Жучка…
Собака сидела, не шевелясь, красивая, черная, с блестящими глазами. Внезапно она поднялась и ушла, даже не поглядев на них.
Потом они на секунду остановились возле двери уборной и решили зайти, хоть им и не было нужно. Маленький старичок в форме объявил им, что они «почин», и очень за ними ухаживал. Леонтий Матвеич вычистил щеткой штиблеты, а Вишняков наново повязал галстук перед косым зеркалом.
Антонина в буфете пила чай.
— Не соскучились, — спросил Вишняков, садясь, — мы вас покинули?
— Нет, ничего, — сказала Антонина.
— Ну как же «ничего», — возразил Сивчук, — но мы извиняемся. Пивца можно вам предложить?
— Не хочу, спасибо.
— А может быть?
— Нет.
Им подали пива и бутербродов с колбасой салями. Они пили молча, дуя на пену и изредка покашливая.
— Хорошее пиво, — молвил наконец Вишняков, которому всегда все казалось лучше, чем Сивчуку, — свежее…
— Ничего пиво.
— Еще возьмем?
— Возьмем.
Сивчук постучал кружкой по столу и показал два пальца. — Пару, — сказал он, — небось горошку нет?
— Извиняюсь, нет.
— А сушек?
— Извините, тоже нет.
— Что ж, разве трудно их испечь? — сурово спросил повар. — Ведь сушка — дело нехитрое?
Официант пожал плечами и ушел, гремя пустыми кружками.
Народ прибавлялся; теперь они не одни сидели в буфете, все столики были заняты. За пивом и за квасом вытянулись предлинные очереди. Запахло духами, пудрой, зашелестел шелк, стало шумно и весело, воздух точно погустел от табачного дыма. Кто-то успел уже поссориться, кто-то измазал женщину кремом от пирожного и не извинился, кто-то сбежал, не заплатив денег.
— Что ж, не пора ли? — спросил Сивчук. — Как вы считаете, Антонина Никодимовна?
— Пойдемте.
Она вынула кошелек, чтобы расплатиться за чай и бутерброды, но старики не позволили платить, как она ни просила.