Будучи вынужденным подавлять свои инстинктивные потребности и свои представления об их удовлетворении, он может скрыть их существование даже от себя. Поверхностное подчинение становится его единственным средством коммуникации, и когда это происходит слова и жесты приобретают маскирующую функцию. Он никогда не говорит того, что имеет в виду и постепенно он даже перестает знать, что он имеет в виду.
Очевиден перенос такого типа воспитания во взрослую жизнь. Натренированный для подчинения ребенок может вырасти и стать взрослым с легкостью приветствующим авторитарные запросы тоталитарного лидера. Это желаемое повторение старых рефлексов, которым можно следовать без дополнительных затрат эмоциональной энергии. Предварительно натренированный сдерживать свою агрессии к козлам отпущения, он может перенаправлять свое скрытое недовольство правилами и требованиями своих родителей на все общество в целом. Или он может найти выход для них в страшном взрыве скрытой агрессии, которая демонстрируется линчующими толпами или бригадами штурмовиков Гитлера.
Другие формы родительского поведения также оказывают свой эффект на ребенка. Если ребенок преждевременно обучается привычкам, которые развились бы самопроизвольно в более позднем возрасте, он может продемонстрировать различные виды искажений своего поведения. К примеру, распространен эффект от раннего приучения к туалету, но есть и множество других родительских команд, которые могут оказывать такой же эффект на ребенка. Примеры одевания ребенка или постоянного требования родителей, чтобы он вел себя всегда тихо, вяло и находился в состоянии покоя, влияют в равной степени одинаково. Огромное влияние на расстройства ребенка оказывают слишком строгие команды, которые даются раньше, чем он будет способен их выполнить.
То, что было принудительно проведено внешними усилиями в жизнь ребенка, становится внутренним автоматическим правилом, принуждением. Давайте ненадолго вернемся к примеру обучения туалету, хотя это только часть целой формы обучения. Ребенок, которого обучают управлять своей потребностью в туалете в слишком раннем возрасте, самостоятельно учится содержать себя в чистоте и получает запор при любых обстоятельствах. Его тело обучается автоматическому самоконтролю, но где-то в глубине себя ребенок чувствует презрение к тем, кто принуждает его к такому поведению. Он может стать хронически враждебным взрослым человеком, готовым принять некоторую враждебную идеологию. В менее серьезных случаях, конфликт между внешними запретами и внутренней потребностью облегчиться, может создать длительный условный рефлекс внутренней опасности. Или это может довести до постоянного капризного недовольства, которое может легко быть использовано любым потенциальным диктатором.
Мы должны подчеркнуть, что самая ранняя паутина связи образуется между родителями и ребенком на уровне, который психология называет превербальным и неосознанным. Это контакт без слов. Мать напрямую передает свое настроение ребенку; он ощущает и улавливает ее чувства. Ребенок также передает ей свои капризы; она чувствует его боль и радость сразу как только это происходит. Эта младенческая чувствительность заставляет его реагировать с большой силой - он очень хорошо знает чувства своих родителей. Такие отрицательные родительские факторы как беспокойство, небезопасность, инфантилизм, взаимная дисгармония, невротическая любовь, бедность, борьба за существование и навязчивая тирания, оказывают огромное влияние на ребенка. Недавно я наблюдал младенца, который отказывался от любого ухода или предложения его матери покормить. Младенец "знал", что у матери была глубоко укоренившаяся враждебность по отношению к нему; он чувствовал ее отвращение и отторжение.
Но младенец принимал еду и внимание от всех остальных. Взаимодействие между отношением родителей и развитием ребенка начинается с рождения.
Возможно, что один из самых понятных примеров искаженного воспитания можно заметить на примере одного случая, с которым я имел дело во время Второй мировой войны, когда меня попросили провести психологическое обследование предполагаемого пособника нацистов. Этот человек, который находился в Англии когда я его увидел, сказал, что он покинул оккупированную Голландию, потому что он больше не был согласен с немецкими оккупантами. Когда он прибыл в Англию, то как объект, имеющий важное значение для тщательного изучения, был помещен в дом для людей подозреваемых в шпионаже . Оттуда он вскоре был направлен в психиатрическую больницу из-за своего странного поведения. Он не был по настоящему болен психозом, но он действительно испытывал большие затруднения в отношениях с другими людьми.
Когда я пошел побеседовать с ним, мне стало очевидным, что он был полностью сбит с толку. Он так много говорил, что его было почти невозможно понять. Я спросил о его детстве. Ему было нелегко говорить об этом, но он в итоге рассказал мня кое-что о своем образовании. Он был единственным ребенком в семье. Его мать была доминирующим членом семьи, активно работающей в научной сфере. Его отец, слабая, туманная фигура, редко бывал дома; он много путешествовал по своей работе в качестве менеджера крупной фирмы. В редких случаях, когда отец был дома, пациент вспоминал долгое молчание между родителями, только иногда его отец выступал против постоянного потока указаний его матери. Иногда мальчик присоединялся к своей матери, критикующей отстраненность отца и отсутствие у него интереса, иногда он обращался к своему отцу в поисках из любви и помощи от удушающего поведения матери. Но главным образом дома он был одинок и забыт. В своем позднем подростковом возрасте, мальчик развил некоторые гомосексуальные склонности, в которых он играл пассивную, покорную роль. Но ожил психически только после посещения фашистского митинга с одним из друзей. Демонстрация силы и агрессии чрезвычайно взволновала мальчика и даже разбудила в нем сексуальные ощущения. Он присоединился к фашистской группе, к большому беспокойству его родителей, но он никогда не был очень активен в партийной работе, потому что партия не давала ему наставлений и любви по которым он тосковал.
После вторжения нацистов и оккупации, партия потребовала от него быть более активным пособником немцам. Теперь его забеспокоила совесть и он заболел, у него развились все виды желудочно-кишечных заболеваний, эмоциональное происхождение которых для психиатра было очевидным. Однако он не был достаточно сильным, чтобы полностью уйти из партии. Он чувствовал себя пойманным в ловушку между двумя противодействующими опасностями - партией и изменой. Вновь началась детская борьба; он почувствовал себя в опасности, как с отцом или матерью. Поэтому он решил сбежать из страны, у него было неопределенное чувство, что это поможет ему убежать от своих конфликтов.
В Англии, в убежище, он почувствовал себя абсолютно довольным. Он просто не понял серьезного характера обвинений, которые были ему выдвинуты. Когда я заговорил с ним о международных делах и его политической деятельности, он замолчал. Он не помнил ни одной детали из своего политического поведения. Было похоже на то, как будто он жил во сне с того момента, как он сбежал из Голландии. Очень возможно, что враг использовал его в качестве инструмента, но в то время, когда я увидел его, он был испуганным молодым человеком, находящимся на грани заболевания психозом. Он остался в учреждении на время войны.