— Ладно, вы, ленивые ублюдки! На ноги! Ваш маленький увеселительный круиз только что подошел к концу!
Голова сэра Гвилима Мантира дернулась вверх от хриплого хора криков. Он практически ничего не видел в жарком, вонючем межпалубном пространстве, но слышал глухой стук молотков, когда выбивали клинья, которыми крепились планки люка. Сапоги стучали и стучали по палубе над головой, другие голоса выкрикивали приказы, и тяжелая цепь металлически звенела в темноте вокруг него.
Наверное, я действительно могу спать где угодно, — подумал он. — Должно быть, это Шаким. Самое время, даже для этого корыта.
Он очень мало знал о Шакиме, кроме названия; только то, что это был главный морской порт княжества Таншар и что он лежал в устье Таншарского залива в четырестах пятидесяти милях от Гайрласа в герцогстве Ферн, самой северо-западной из провинций Долара. Если это был Шаким, то официально они находились в Уэст-Хейвене, чуть более чем в пятистах милях от границы с землями Храма и в тысяче четырехстах милях от озера Пей.
— Сэр? — голос был слабым, едва слышным, а его правая рука нежно погладила спутанные волосы головы, лежащей у него на коленях.
— Кажется, мы на месте, мастер Свайрсман. — Он старался, чтобы его собственный голос был как можно ближе к нормальному, но это было трудно, когда костлявая рука мальчика протянулась и схватила его за запястье. — Я полагаю, что через несколько минут у нас будет немного света.
— Для меня это не может быть слишком рано, сэр, — храбро сказал энсин. Он крякнул от усилия, пытаясь принять сидячее положение, и Мантир услышал звук рвоты. Это продолжалось несколько секунд, прежде чем прекратилось.
— Извините за это, сэр, — сказал Свайрсман.
— Ты не единственный, кто осквернил себя здесь, мастер Свайрсман, — сказал ему Мантир. — Ты же не виноват. Закуйте человека в цепи так, чтобы он не мог двигаться, и оставьте его там достаточно долго, и это произойдет.
— Совершенно верно, сэр Гвилим, — раздался из темноты голос капитана Майкела Крюгера. — И только подумайте, как весело этим ублюдкам будет смывать все это дерьмо — если вы простите за выражение, сэр, — как только мы отсюда выберемся.
Человек, который был капитаном КЕВ «Аваланш», казался определенно веселым при этой мысли, и Мантир услышал еще смех от людей, которых он не мог видеть.
— В Приказе есть такая часть о том, чтобы пожинать то, что посеешь, капитан, — заметил кто-то еще. — И дерьмо для говнюков — примерно правильно, по-моему.
Снова раздался смех, а затем первая доска была отброшена в сторону, и яркий утренний солнечный свет хлынул в похожий на пещеру вонючий трюм.
— Прекрати шуметь, гребаный ублюдок! — крикнул кто-то. — Заткнись, если знаешь, что для тебя лучше!
— Почему? — насмешливо отозвался чарисийский голос. — Что ты собираешься делать? Донести на нас великому инквизитору?!
Смех зазвучал в вонючем трюме, и сердце Мантира наполнилось плачущей гордостью за своих людей.
— Думаешь, это смешно, да? — прорычал голос, который кричал. — Посмотрим, как тебе это понравится через месяц или около того!
Мантир огляделся вокруг, прищурив глаза от света, когда в сторону отодвинули еще несколько досок. Найклос Валейн лежал рядом с ним, сонно моргая. Мантиру не понравились впалые щеки и ввалившиеся глаза камердинера. Валейн был на десять лет старше его, и он начинал без присущей Мантиру твердости, которую дала жизнь в море. Ни у одного человека в мире не могло быть большего мужества и духа, но тело Валейна начинало подводить его.
За Валейном, когда свет исследовал их зловонную тюрьму, он увидел других пугал, многие из которых лежали в лужах собственной грязи. Их преследовала дизентерия, беря свое, и его сердце было мрачно уверено, что, по крайней мере, некоторые из тех, кто все еще лежал неподвижно, никогда больше не пошевелятся.
Когда он думал об этом, это было почти чудом, что так многие из них все еще были живы. Шесть пятидневок, прошедших с тех пор, как они покинули Горат, были самыми жестокими и сокрушительными в жизни Мантира, и это кое о чем говорило для чарисийского моряка. Но, с другой стороны, что бы ни говорили люди, море никогда не было по-настоящему жестоким. Ему просто было все равно. Чтобы практиковать жестокость, нужны были люди. Люди, которые преднамеренно и сознательно отдавали себя на службу жестокости, и не имело значения, утверждали ли они, что делают это во имя Бога или во имя самой Шан-вэй. Что имело значение, так это болезнь, голод и извращение, разъедающие все, что было внутри них, что когда-то могло сделать их по-настоящему людьми.