«Если найдёшь воронье перо, не неси его в дом. Положи его под дуб, пусть ветер его унесёт».
Элис собирала голубиные перья и яркие перья соек, но вороньи... они были другими. Такими чёрными, что от них, казалось, исходила бархатная тишина. Она послушно клала их под дерево, чувствуя себя участницей какого-то важного ритуала. Ей казалось, что бабушка просто очень уважает ворон - самых умных и свободных птиц.
«Никогда не давай никому свои волосы, ногти или слёзы. И не бери чужие».
Это правило было окутано для неё романтическим флёром, как в старых балладах. Она читала о ведьмах, плетущих приворотные зелья из таких вещей, и думала, что бабушка, с её любовью к старине, просто оберегает её от суеверных глупостей. Хотя, убирая в ванной, она всегда аккуратно смывала свои выпавшие волосы, на всякий случай — чтобы не расстраивать бабушку.
Главное правило: «Если ты почувствуешь, что какой-то предмет "зовёт" тебя, горячим или холодным, если он шепчет тебе — не трогай его сразу. Позови меня».
Это было самое загадочное и самое реальное правило. Потому что такое с ней случалось. В бабушкином магазине какой-нибудь потрескавшийся кувшин или книга с пожелтевшими страницами вдруг словно "вспыхивал" в её восприятии. Он не шептал словами, нет. Но он тянул к себе её взгляд, и в пальцах возникало лёгкое, мурашками, ожидание. И она звала: «Бабушка, кажется, этот...». Изабель подходила, брала вещь в руки, смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и... "зов" стихал. Бабушка говорила: «Он просто спал и проснулся от твоего присутствия. Теперь всё в порядке». И Элис верила, что у неё просто какая-то особая связь с древностями, как у художника.
1.2. Голос реальности
Мать девушки зашла в лавку и устало сняла перчатки. Её взгляд сразу упал на пустую плетёную сумку для покупок, висящую на крючке.
— Молоко купила? — первое, что сказала Маргарет, даже не поздоровавшись.
Элис, с карандашом в руке и блокнотом на коленях, вздрогнула. Она забыла. Снова.
— Я... закончу инвентарь и схожу, — едва слышно прошептала девушка.
— Инвентарь, — с горькой усмешкой повторила Маргарет. — Весь день в этой пыли, а на семью времени нет. Мир кормится не инвентарём, Элис. Ты постоянно летаешь в облаках. Твоё рисование и работа здесь идут не на пользу твоей учёбе. Что я тебе по этому поводу говорила?
— Рисуй, если хочешь, но имей при себе крепкие подпорки для реальности, — уже заученную реплику матери повторила Элис. — Я буду внимательнее в следующий раз.
Элис опустила глаза. Губы матери двигались, но до Элис долетали лишь обрывки фраз за тем самым невидимым стеклом, что всегда вырастало между ними: мать что-то говорила, а дочь слышала лишь глухой, искажённый гул. Под ложечкой заныла щемящая с детства боль — чувство, что она снова сделала что-то не так.
— Как тебе вообще может это нравиться? — холодным тоном продолжила Маргарет, проводя пальцем по прилавку и смотря на налёт пыли. — Всю эту пыль давно нужно вытереть.
В её глазах Элис читала не гнев, а высокую, глухую стену, за которой прятался страх. Элис видела в лавке «истории», а для Маргарет это была всего лишь «пыль, которую нужно вытереть» Почему то, что наполняет меня жизнью, для тебя — всего лишь пыль? — отчаянно подумала Элис. Она понимала, что никогда не скажет эти слова матери. Она злилась на мать, но в то же время видела её усталость, и это не давало гневу разгореться в полную силу.
Элис смотрела на мать и думала, что та похожа на выцветшую фотографию самой себя. Она смутно помнила её другой... Бабушка как-то обмолвилась, что Маргарет когда-то мечтала, но её мечты разбились. И теперь каждое её слово о безопасности было кирпичом в стене, которую она строила против всего мира.
1.3. Зов
После того как дверь лавки захлопнулась, Элис осталась в гробовой тишине, оглушающей сильнее любого крика. Вихрь обид, оправданий и щемящей вины кружился в ней. А что, если она права? Что, если я и правда просто витаю в облаках, а мир действительно жёсткий и требует только работы? Может, мои мечты о Нью-Йорке и правда детские фантазии?
— Нет, — выдохнула она, и слово повисло в воздухе, хрупкое и дерзкое. — Я не хочу её жизни. Не хочу, чтобы мои волосы потускнели, а глаза потухли. Я не хочу бояться каждого шороха... не хочу строить стены.