Выпрямляюсь и снова смотрю в серые, с голубыми разводами, глаза.
– Я так просто не сдамся.
А что? Если придется, перелезу через крепостную стену. Или спрячусь в одной из корзин, с ячменем например… Или что там за товары поставляют лавочники Уама и торговцы из других стран? Я готова провернуть любой, даже самый безумный план. Все – только бы не втискиваться в платье цвета смерти. И плевать, что у меня в роду нет кочевников из Кидани [кочевые монгольские племена, в древности населявшие территорию современной Внутренней Монголии, Монголии и Маньчжурии], для которых белый – цвет траура.
Этта, не торопится меня переубеждать. Но на ее лбу ясно проступает маленькая нитевидная морщинка.
– Можешь и не пытаться меня отговорить. Я не передумаю, – сразу предупреждаю.
Принцесса откладывает вышивку и наклоняется, чтобы поднять мою заколку – фамильного орла. Единственное из «не-цветочных» украшений, что разрешает носить мама (по крайней мере, в ее присутствии). Вернув ее, Этта, легонько хлопает меня по плечу. Потом она встает.
– Я не буду отговаривать тебя…
Все верно. Это не ее проблема. И втягивать свою подругу в такую авантюру – это не то, что можно спокойно сделать без пятна на совести.
– Ладно я.... – решаю сама проявить инициативу и придумать себе какие-нибудь важные дела, чтобы не было так обидно. И даже дергаюсь, чтобы встать. Но тихий голос Этты, заставляет замереть в радостно-колючем предвкушении – как от неожиданного подарка, вдруг оказавшегося прямо перед моим носом.
– Я тебе помогу.
С этими словами принцесса опускается в кремово-желтое кресло напротив бюро на тонких изогнутых ножках и поднимает вверх цилиндрическую крышку: изящные пальцы ловко отвязывают петлю, неизменно крепившую маленький мешочек к ее поясу. Я знала, что там было. И от осознания этого сердце начинает биться чаще. Неужели, она собирается...
Использовать печать «Бана-Прунсэ [bana-phrionnsa (гэл.) – принцесса]»?
↫7↬
– Этта, что ты...
Встаю и даже делаю шаг к ее элегантному столику, как принцесса вскидывает руку.
– Пусть это будет... Эм... Небольшим сюрпризом.
Откинув мешающий локон своих длинных угольно-черных за спину, она откупоривает чернильницу: по комнате разносится тонкий металлическо-древесный аромат с едва уловимым теплым сладко-пряным запахом.
Макая посеребрённое перо в чернила, Этта аккуратно выводит первое слово и оборачивается.
– Я напишу магистиру [Maighstir (гэлс.) – господин, мастер] Рихтеру письмо. Чтобы твой осмотр проводился на... особых условиях.
– Тогда, я должна... – снова дергаюсь, готовая кровожадным коршуном нависнуть над ее плечом, впиваясь критичным взглядом в каждую буковку.
– Но-но, – грозит Этта серебряным заостренным стержнем, плавно переходящим в черное перо с красным кончиком. Насколько я помню, это редкое перо дикой утки. Лишь у одной из тысячи, а то и больше, имеется такой странный окрас.
– Мне нельзя посмотреть?
Опускаюсь на тахту и складываю руки на груди: я не сержусь и не обижаюсь, просто от накатившего волнения подрагивают пальцы.
Сама принцесса напишет письмо к человеку, от которого, можно сказать, зависит моя судьба. Да еще поставит личную печать!
Мне ли жаловаться, но…
Генриетта возвращается к своему занятию – ответом становится макушка, отрицательно качнувшаяся из стороны в сторону.
Я терпеливо жду, комкая в руках единственное, что оказалось в зоне досягаемости – чуть лохматые концы почти готовой вышивки. Жду ровно до момента, когда в пере заканчиваются чернила, и принцессе снова приходиться макнуть его в чернильницу. Она написала примерно четыре слова.
Снова открываю рот, чтобы с жаром возразить, и выпалить любой аргумент в пользу моего участия в составлении письма. Но у Этты словно глаза на затылке.
– Тебе лучше не читать содержимое этого письма. Герхард может заподозрить неладное. Ты не злись, но актриса из тебя никудышная...
– Да я...!