Снова переступаю с ноги на ногу – туфли я так и не надела и ощущаю сквозь капрон остывшие доски. Солнце близится к горизонту и уже не особо греет. Вздрагиваю.
Я не видела тетю 5 лет... Возможно, она изменилась. И в ситуации, окутавшей меня, словно липкая паутина птицееда, она примет сторону маменьки. И заложит меня...
Отступаю назад.
И тут в голове вспыхивают слова дяди – младшего брата моего папы.
«Если страшно – просто сделай шаг. Стремительность прогонит испуг»
Не даю себе и лишней секунды на разжевывание собственных сомнений.
Три решительных раскатных стука в дверь – и я слышу «Иду!» и стук каблуков, спускающихся по лестнице.
Тетя Иви не заставляет себя ждать. Дверь из белого дуба распахивается, и меня заключают в объятия – до неприличия крепкие. От мамы такого не дождешься – лишь легкие сдержанные прикосновения: она никогда не пыталась «придушить» меня в избытке чувств.
– Я... приехала... чтобы... – невнятно бормочу в ее плечо. Пронзает острое желание все выложить прямо с порога: чтобы точно знать, распаковываться мне или нет.
– Я знаю, моя ягодка, – тетя отпускает меня, а потом щиплет за щеку и, широко улыбнувшись, тянет по коридору вглубь дома. – Бросай вещи здесь. И туфли тоже. Умойся и подходи на кухню, я приготовлю чай.
Иви гостеприимно открывает передо мной дверь в ванную. А сама легкой танцующей походкой скользит дальше, напевая под нос что-то беззаботное. За ней вьется шлейф смолянистого аромата с пряными нотками чего-то теплого, с горчинкой. Знакомый аромат какой-то приправы. Они с мамой похожи, почти как близнецы, и в то же времени, разные, как уроженцы далеких стран. Те же глаза, волосы, носы. Но у Иветты Сантьяго волосы – почти все или какая-то часть – распущены, смуглая кожа не прячется за слоями пудры, и от нее никогда не пахнет ни розами, ни другими цветами. Почти всегда это… Да, точно. Розмарин и тимьян.
↫15↬
Фарфоровый бак над раковиной полон – стоит повернуть рычажок, и вода вырывается озорным потоком. Закатав рукава, подставляю сомкнутые лодочкой ладони и умываю лицо. Но это не остужает колотящуюся в висках кровь. Утершись полотенцем пахнущим слабым запахом лаванды (тетя явно ждала меня, даже вода оказалась достаточно теплой), выхожу, не став бросать даже мимолетный взгляд в зеркало. Я и так знаю, что увижу: растрепанные волосы, лихорадочно-блестящие глаза на бледном лице, при взгляде на которое не верится, что я связана с фамилией Сантьяго кровными узами. Единственное, кажется, что было общее – силуэт фигуры и коричневые крапинки в зеленых глазах.
– Теть, я...
– Садись, садись.
Она начинает хлопотать вокруг меня, пододвигая корзинку с выпечкой ближе и наливая ароматный чай в чашку – ярко-синие птички под золотым ободком вспархивают у меня перед глазами: стоит сесть, и чашка приземляется на блюдечко с таким же узором.
Горло сдавливает спазм – будто молча протестуя против моего намерения сказать все и сразу.
– Говори, детка, – тетя мягко касается плеча, ставя передо мной пирожное. – Твое любимое.
Она подмигивает мне, кивнув на корзиночку с воздушным кремом, украшенную птичками – такими же синими, как на чашке и у тети в волосах, в тон ее легкому платью.
Улыбаюсь в ответ, заметно расслабляясь. Мне не нужно втискиваться в свои туфли, не нужно притворяться. Я же не дома. А у тети, женщины, что любит пить чай по поводу и без, экспериментируя со вкусами, десертами и подачей. Мама считает, что ее домашние сладости пошлые, так как их невозможно есть с достоинством леди – она признает только геометрически правильный паркин-кейк [имбирный пирог из овсянки и черной патоки], который можно разрезать на дольки и нанизать на вилку.
Беру корзинку и откусываю верхушку с глазурной птичкой, у нее привкус с кислинкой. Голубика.