До сегодняшнего дня...
***
– Что? – во все глаза гляжу на маму. Может, прическа слишком тугая, и кровь в мозгу плохо циркулирует, отчего возникают слуховые галлюцинации.
– Я подобрала тебе превосходную партию, – мама отодвигает от себя чашку и со щелчком раскрывает веер у своего лица, пряча улыбку.
– Партию? – аппетит пропадает: отодвигаю от себя муссовое пирожное, с самого утра долгожданный десерт. Я буквально кожей чувствую: она говорит не о партии в шахматы или бридж.
– Не глупи, – мама смотрит на меня поверх газового веера, расписанного пионами. – В следующем году тебе будет восемнадцать. Нет смысла тянуть еще больше.
– С чем тянуть? – упорно не хочу понимать смысл ее намеков. Еще большее беспокоит то, что папа, еще с утра закончивший сверять баланс в расчетных книгах, опять нашел какие-то дела, чтобы не спускаться к традиционному послеобеденному чаю: обычно он любит выкроить время, чтобы насладиться общением с нами и отборным чаем с освещающими цитрусовыми нотками. Пропускает он наши маленькие посиделки, только если не хочет находиться между двух огней. Когда мама в очередной раз доказывает свою точку зрения, а я – спорю.
У нас с ней разные представления о роли женщины в наши дни. Она искренне не понимает, как можно предпочесть вышивку стрельбе из лука и фехтованию. А я не понимаю, в чем счастье раздаривать глупые расшитые разноцветными птичками платки парням, которые мне даже не нравятся. Просто ради приличия? Или, чтобы показать: «Смотрите все, я такая искусница!» Полная чушь...
Но мне приходилось ее слушаться, ведь она моя мать. Но она не могла вылепить из меня другого человека. И она это понимала. Да, я могла одеть красивое пышное платье, заплести волосы в высокую прическу и вышить фазана с разноцветным хвостом на салфетке. Могла. Но мне это не нравилось. Совсем. Я видела, что мама, капля за каплей теряет свое терпение, и страшилась момента, когда они примет кардинальные меры. Но я-то думала, что она отправит меня в какой-нибудь пансионат для благородных девиц. Откуда я потом смогу сбежать. Или к тете Иветте.
Пансионат. Но не это...
– С твоей помолвкой, Mija [(итал.) – дочка].
Эти слова можно сражают наповал: в груди что-то сжимается, как от удара. Я не плакала с 12 лет, но это не значит, что сердце у меня покрылось броней. Боль и обиду, будто бы меня предали, я прочувствовала очень хорошо.
Я знала, что этот вопрос когда-нибудь поднимется. Но не думала, что мама захочет избавиться от меня при первой же возможности.
– И кто жених? – упавшим голосом интересуюсь я. Смотреть на маму сейчас невыносимо, уж больно выглядит счастливой: кажется, даже седина из шелковистых черных волос ушла, как и мелкие морщинки в уголках губ и глаз. Она на седьмом небе. Будто нашла легендарный трилистник удачи.
– А ты догадайся, – знакомый глубокий мужской голос – словно наждачка по стеклу. Боги, и этот бесячий виверн здесь. Пришел позлорадствовать? Он, что узнал о моей помолвке раньше меня? Ну знаете ли... Это уже не в какие ворота.
– Мама, пусть он уйдет. Наши семейные дела его не касаются, – стараюсь произнести фразу, как можно спокойнее, но голос все равно дрогнул на слове «он».
– Детка, так ведь он...
Паника, вот что я увидела в маминых глазах, когда ее взгляд скакнул от меня к нему и обратно. Мама не ожидала, что я так отреагирую. Неужели, она думала, что я соскучусь по Артуру Бедивиру Хорану за эти полгода и с визгом брошусь к нему на шею? Это же бред сумасшедшего...
Погодите-ка...
Рука застывает, не донеся чашку до рта. Оцепенение охватывает меня от рыжей макушки до кончиков пальцев.
В этот момент Артур отлепляется от косяка, подходит к столику: пальцы в перчатках барабанят короткую мелодию на спинке моего кресла: будто Хоран решает, чтобы такое стянуть с нашего серебряного многоуровневого подноса со сладостями.
Раз – фарфоровая чашечка с витиеватой ручкой выскальзывает из моих одеревеневших пальцев. Каблуки его сапог глухо цокают по золотистому дубовому паркету. Парень опускается на банкетку, обитую кожей.
Пальцы пробегают по третьей октаве, рождая переливчатый мотив с ноткой грусти.
Со – Ля – Ля-диез – Ля – Соль – Ля-диез.
Эту песню я играла столько раз, что запомнила. «Прощай, красавица». Он издевается?