Лекарь замечает меня. И делает шаг навстречу. В близи он кажется старше из-за пробивающихся морщин и ломаного носа. Голубые глаза напоминают два кусочка льда.
– К Вам это тоже относится, молодой человек. Не тяните.
– Я… Эм… Не могу…
Герхард дергает бровями, а любопытный Хоран выглядывает из-за ширмы.
– Почему это? Мы с тобой оба мужчины. К тому же, будущие соседи. А Герхард, как врач, существо бесполое. Кого стесняться-то?
– Вот, – протягивают магистиру документ, перевязанный тесьмой с печатью.
Он бегло просматривает его. Потом смотрит на меня с нескрываемым сомнением.
– Это правда?
– Да, – отвечаю, не задумываясь.
Артур заглядывает через плечо доктора. Он все еще одет, лишь расстегнутые пуговицы рубашки открывают полоску кожи. Стараюсь не коситься.
– Ну надо же. Никогда бы не подумал.
Чуть не спрашиваю: «Что там?», но вовремя захлопываю рот.
– Генри пишет, что ты – ее нареченный, и просит Герхарда сделать для тебя исключение, – серые глаза бегают по строчкам. – Ты… до жути боишься врачей…? Серьезно? Драконов не боишься, а врачей – да?
Кажется, еще чуть-чуть, и Хоран рассмеется во весь голос.
Этта, неужели нельзя было придумать мне какую-нибудь болезнь? При которой категорически нельзя оголяться перед мужчинами?
↫31↬
Чувствую мощный всплеск ненависти к ближнему, но, сцепив зубы, молчу. Ложь, это такая хрупкая штука, которая может сломаться от одного неосторожного слова.
Магистир Рихтер вырывает свиток из загребущих лап Хорана и, прищурившись, разглядывает что-то в самом конце документа: даже монокль приставил к глазу. И я знаю, что – печать «Бана-Прунсэ [bana-phrionnsa (гэл.) – принцесса]».
– Это правда? – льдисто-голубые глаза смотрят на меня в упор. – Ты действительно находишься под протекцией Ее Высочества?
Сухо киваю.
Артур хмыкает.
– Да уж, конечно. Как будто я не знаю Генри. Наверняка, этот прохвост…
– Это не твоя забота, Артур, – лекарь не дает ему договорить и толкает обратно за ширму.
Герхард Рихтер подходит к своему столу, достает из ящика какой-то предмет и манит меня к себе.
– Протяните руку.
– Что это? – паническая мысль, что лекарь меня уже раскусил и секунды отделяют меня от жуткой процедуры диар-мэд, стирающей личность до основания, все еще бьется под кожей. Сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах.
Лекарь снисходительно улыбается. Когда он поворачивает запястье, свет падает на металлический предмет в его руках, и я узнаю его. И тут же расслабляюсь. Кордис-армилла [cordis armilla (лат.)], «сердечный браслет». Врачи обычно надевают их на запястье детям, когда нужно определить, здоров ребенок или нет.
– У Вас было счастливое детство, если вы не узнали его, – говорит он, одевая браслет на мою правую руку: металлическое кольцо тут же сужается, подстраиваясь под полноту моего запястья.
Ощущается лишь контраст металла и теплой кожи, и никакой боли, но внутри все сжимается: если «кольцо» почернеет, даже Этта уже ничего сделать не сможет. И хоть я и знаю, что у меня отменное физическое здоровье, все равно…
– Вот и славно, – улыбается лекарь, когда ничего не происходит и поверхность кордис-армилла остается такой же серебристой. Он проводит указательным пальцем по высеченному на нем узору, состоящим из двух, сплетенных друг с другом змей, и браслет возвращается в исходное состояние.
Магистир кладет «сердечное кольцо» на место, и из стопки маленьких желтоватых карточек достает одну – почти из самого низа. Ставит печать, расписывается и протягивает мне.
– Отдадите это смотрительнице жилого корпуса, – он встает, небрежным изгоняющим жестом руки указывая мне на выход.
Горя желанием покинуть больничное крыло и по возможности, больше сюда не возвращаться, быстрым шагом направляюсь к двери. Тяну ее на себя…
– Ойхе тебя сожри, Артур! – голос лекаря дрожит от беспокойства, а меня переполняет любопытство, и я застываю на пороге.