"Они придут, Эвелина. Те существа из подземелья – всего лишь стражи, последний рубеж защиты. Настоящие Врата находятся гораздо глубже. А те, что по ту сторону..." – он обернулся, и его глаза стали полностью чёрными, без единого проблеска света, – "...они уже почуяли твой пробудившийся дух."
Эва посмотрела на свои руки. Голубые прожилки под кожей теперь пульсировали в такт её дыханию, а в них появились золотые искры, образующие тот самый узор – переплетённые ветви. Она чувствовала, как что-то пробуждается не только в ней, но и вокруг – стены особняка едва слышно скрипели, книги на полках шелестели страницами без всякого ветра.
"Что теперь?" – её голос звучал странно – глубже, с металлическими обертонами.
Каю понадобилось несколько мгновений, чтобы ответить. Когда он повернулся, его лицо изменилось – стало одновременно моложе и древнее, а в уголках губ появились глубокие складки, словно он тысячелетиями хранил какую-то страшную тайну.
"Теперь ты должна научиться сражаться," – он сделал шаг вперёд, и в его движении была хищная грация. – "Потому что если они дойдут до тебя..." Кай замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он видел что-то за гранью реальности, – "...то этого мира не станет. Они не просто уничтожат его – они развернут ткань реальности, как старый пергамент, и начертят на ней новую историю. Историю, в которой человечество будет всего лишь питательной средой."
За окном, где-то в глубине ночи, раздался протяжный, леденящий душу вой, от которого задрожали стёкла в рамах. Но страшнее всего было то, что через несколько секунд ему ответил другой голос... затем ещё один... и ещё…
Глава 23: Нежность и Жажда.
Темнота в спальне Кая была особенной –не слепой и пугающей, а мягкой, словно бархатная завеса, сотканная из самой ночи. Эва лежала на огромной кровати с балдахином из тяжелого черного шелка, прислушиваясь к тишине, которая, как оказалось, была наполнена звуками: едва уловимый скрип старых половиц под полом, шепот ночного ветра за свинцовыми стеклами окон, мерное потрескивание дров в камине. Но самое странное – она слышала биение сердца. Его сердца. Тихое, редкое, но невероятно четкое, как далекий барабанный бой.
Кай сидел в кресле у камина, его профиль казался высеченным из самого мрамора – благородные, четкие линии, бледная кожа, почти прозрачная в этом свете, длинные черные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. В руках он держал книгу в кожаном переплете с потускневшим золотым тиснением, но не переворачивал страницы уже больше часа. Его длинные пальцы замерли на корешке, будто он был погружен в глубокие размышления, далекие от содержания книги.
"Ты не спишь", – сказал он, не глядя на нее. Его голос был тихим, но в тишине комнаты звучал отчетливо, как колокольный звон.
Эва вздрогнула. Она даже не заметила, как перестала притворяться спящей.
"Как ты…"
"Чувствую." – Он закрыл книгу с мягким стуком и поднял на нее глаза. В отблесках огня его зрачки казались бездонными, как само ночное небо. – "Ты боишься?"
Она не ответила сразу, перебирая пальцами складки шелкового покрывала. Страх был, но не тот, что гнал ее прочь в первую ночь. Теперь она боялась совсем другого – того, как ее тело отзывалось на его присутствие, как кожа горела в тех местах, где он едва касался ее, как кровь в жилах будто пела странную песню, когда он был рядом. Боялась этой новой части себя, которая жаждала его близости, несмотря на все опасности.
Кай встал с кресла с той неестественной грацией, которая все еще заставляла ее задерживать дыхание. Его движения были бесшумными, плавными, словно он не подчинялся законам физики, а существовал где-то между мигом и вечностью. Он подошел к кровати, и Эва заметила, как огонь в камине странным образом потускнел, будто отступив перед ним.
"Я не причиню тебе вреда", – прошептал он, садясь на край кровати. Матрас даже не прогнулся под его весом.
"А если не сможешь остановиться?" – спросила она, глядя на его бледные руки с длинными пальцами, на которых сейчас не было перстней.
Он замер, и в его глазах промелькнуло что-то древнее и печальное – целые века одиночества и самоконтроля.
"Я научен останавливаться", – ответил он, и в его голосе прозвучала горечь. – "Двести тридцать семь лет тренировки, Эвелина. Я пил из тысячи сосудов и отпускал их невредимыми."