Лена, университет, прежняя жизнь – все это внезапно показалось ей сном. Единственной реальностью теперь был этот дом, этот человек и та тайна, что связывала их через века.
Глава 27: Мир двоих.
Особняк жил своей тайной жизнью в предрассветные часы, когда граница между ночью и утром становилась почти неразличимой. Эва стояла у стрельчатого окна в западной башне, наблюдая, как первые лучи солнца золотят верхушки вековых дубов в старом парке. За последние недели она научилась чувствовать ритмы дома – едва уловимые скрипы половиц, похожие на вздохи, шепот тяжелых портьер, колышущихся от невидимых сквозняков, даже тихое дыхание стен, которые, казалось, запоминали каждый их шаг, каждое прикосновение.
"Ты должна попробовать", – раздался бархатный голос Кая за ее спиной.
Эва медленно обернулась. Он стоял в резном дверном проеме, держа в изящных пальцах два хрустальных бокала необычной формы с густой темно-рубиновой жидкостью. Его черный шелковый халат с серебряной вышивкой слегка распахнулся, обнажая мраморную кожу с едва заметными шрамами – немыми свидетелями прошедших веков. В предрассветном свете его черты казались особенно резкими, словно высеченными из самого мрака.
"Что это?" – спросила Эва, хотя по странному покалыванию в кончиках пальцев уже догадывалась об ответе.
"1793 год. Шато Лафит." – Он протянул ей бокал с почти церемониальной грацией. – "Последний урожай перед тем, как революционеры вырубили те виноградники. Осталось всего три бутылки во всем мире."
Эва осторожно приняла бокал. Хрусталь был ледяным на ощупь, хотя в комнате стояла приятная прохлада. Жидкость внутри была густой, почти как сироп, и странным образом светилась изнутри, будто в ней плавали микроскопические частицы золота, улавливающие и преломляющие каждый лучик света.
"Я не думала, что вампиры пьют вино", – заметила она, вращая бокал и наблюдая, как рубиновые блики танцуют на стенах.
"Мы не пьем", – он улыбнулся, на мгновение обнажив белые клыки. – "Мы помним вкус. Для нас это... ностальгия по тому, что когда-то было живым."
Он подошел ближе, и Эва почувствовала, как воздух вокруг него стал заметно холоднее, наполняясь легким ароматом старых книг, ладана и чего-то неуловимо древнего. Кай поднял свой бокал к свету, и рубиновые блики заплясали на его бледном лице, играя в глубинах темных глаз.
"Выпей. Почувствуй вкус истории", – прошептал он, и в его голосе звучали отголоски сотен подобных утра в сотнях других замков, дворцов и особняков.
Эва сделала маленький глоток. Вино обожгло горло, но не алкоголем – чем-то другим, более глубоким, более древним. Перед глазами вспыхнули живые образы: бескрайние виноградники под жарким южным солнцем, босые загорелые ноги крестьян, давящих спелые ягоды в огромных дубовых чанах, смех девушек с корзинами, наполненными гроздьями... И что-то еще – темное, тревожное: факелы в ночи, крики, звон разбитого стекла...
"Как..." – она закашлялась, чувствуя, как странное тепло разливается по жилам, – "как это работает?"
"Кровь помнит", – тихо ответил Кай, забирая у нее бокал. Его пальцы скользнули по ее ладони, оставляя ледяные следы, которые тут же начали теплеть. – "А в нашей крови — память веков. Это вино... оно было особенным. Винодел добавил в него каплю своей крови перед тем, как его казнили. Такой был обычай в те времена."
Он поставил бокалы на старинный секретер из черного дерева с инкрустациями из слоновой кости и подошел к огромному книжному шкафу, занимавшему всю стену. Его пальцы – длинные, с идеально ровными ногтями – скользнули по корешкам, пока не нашли то, что искали – маленький потрепанный томик в потертом кожаном переплете.
"Шекспир, "Сонеты"," – он протянул книгу Эве с почтительным жестом. – "Первое издание, 1609 год. Читала?"
Эва приняла книгу дрожащими руками. Страницы пожелтели от времени, но были в идеальном состоянии, будто кто-то бережно перелистывал их раз в столетие. На титульном листе – пожелтевшая надпись пером: "Для моего дорогого друга К. от W.S., в память о наших беседах под луной."
"Ты... ты знал Шекспира?" – прошептала Эва, ощущая, как по спине пробегают мурашки.
Каю хватило одного плавного, почти невесомого движения, чтобы оказаться рядом. Он открыл книгу на определенной странице, и его холодный палец указал на строку:
"Любовь бежит от тех, кто гонится за нею,
А тем, кто прочь бежит, кидается на шею."
"Он был занудой в быту", – улыбнулся Кай, и в его глазах вспыхнули искорки давнего веселья. – "Вечно жаловался на подагру и сквозняки в "Глобусе". Но когда начинал говорить о театре..." – Голос Кая приобрел странные, почти человеческие нотки теплоты. – "Тогда в его глазах зажигались звезды."