Малакай рассмеялся, и его смех напоминал скрип старых ветвей на зимнем ветру – сухой, безжизненный, но наполненный какой-то жуткой радостью.
"Ты забыл, кто дал тебе силу?" – Он сделал шаг вперед, и воздух вокруг него вдруг искрился статическим электричеством, заставляя волосы на руках Эвы встать дыбом. – "Кто вырвал тебя из жалкой человеческой жизни? Кто сделал тебя тем, кто ты есть?" – Еще шаг. Его плащ шевелился сам по себе, как живое существо. – "А теперь ты играешь в любовь с этой... игрушкой."
Эва почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В глазах Малакая не было ничего человеческого – только холодный расчет, любопытство ученого, рассматривающего подопытное животное, и... голод. Точно такой же, какой она видела в глазах голодного волка, случайно встреченного в лесу прошлой зимой.
"Она не имеет к тебе никакого отношения", – сказал Кай, но его голос дрогнул на последнем слове, выдав больше, чем он хотел.
"Ошибаешься." – Малакай медленно достал из складок плаща белую розу, столь идеальную, что казалась искусственной. Лепестки были покрыты мельчайшими каплями, похожими на росу, но когда Эва пригляделась, она поняла – это были слезы. С легким движением запястья он бросил цветок к ее ногам. – "Она последняя в роду Стражей. Ее кровь откроет Врата." – Роза коснулась пола и мгновенно почернела, рассыпаясь в прах с тихим шипением, будто ее облили кислотой. – "И ты... ты поможешь мне, как всегда. Потому что такова твоя природа."
Эва невольно отпрянула, когда Малакай внезапно оказался в сантиметре от нее, даже не сделав ни шага – просто пространство между ними сжалось. Его холодное дыхание пахло медью и чем-то древним, как сама земля под старыми могильными плитами.
"До скорой встречи, маленькая Стражица", – прошептал он прямо ей в ухо, и его голос вдруг разделился на множество, звуча одновременно из каждого угла комнаты. – "Ты будешь прекрасным дополнением к моей коллекции."
Когда Эва моргнула, его уже не было. Лишь черный ожог на дубовом полу в форме того самого проклятого символа да едкий запах серы напоминали о визите. И тихий шепот, донесшийся из ниоткуда и одновременно из самой глубины ее сознания:
"Ты следующая. Ты последняя. Ты... ключ."
Кай резко развернулся к ней, его лицо было искажено такой болью и яростью, что Эва инстинктивно отступила. Но когда он заговорил, его голос был удивительно мягким:
"Теперь ты понимаешь, почему я хотел, чтобы ты ушла?"
Глава 32: Старые Раны Кая.
Тишина в библиотеке после ухода Малакая была настолько плотной, что Эва слышала, как в камине с треском лопаются последние угольки. Воздух пахнул гарью и чем-то металлическим – будто кто-то разрядил в комнате мощный электрический заряд. Она стояла, прижав ладонь к груди, чувствуя, как сердце колотится с такой силой, что, казалось, ребра вот-вот не выдержат.
Кай застыл у окна, его силуэт резко очерчен на фоне кроваво-красного заката. Он не двигался, но Эва видела, как напряжены его плечи, как дрожат сжатые в кулаки пальцы. Черные капли крови падали на дубовый пол, оставляя после себя мелкие, дымящиеся ямки.
"Кто он?" – голос Эвы прозвучал хрипло, будто она пробежала марафон.
Прошло несколько томительных секунд, прежде чем Кай разжал челюсти. Когда он наконец повернулся, Эва едва сдержала вздох ужаса – его глаза все еще пылали тем же золотисто-красным светом, что и у Малакая, но в них плескалась настоящая буря: вековая ярость, леденящий страх и... стыд.
"Тот, кто сделал меня тем, что я есть", – его голос звучал так, будто сквозь зубы проталкивали раскаленные угли. – "Тот, кому я когда-то поклялся служить."
Он резко развернулся и вышел в коридор. Эва последовала за ним, отмечая, как стены особняка словно сжимаются вокруг них, а тени неестественно вытягиваются, цепляясь за края ее платья. Они спустились по узкой винтовой лестнице в подвал, куда Кай всегда запрещал ей заходить.
Здесь пахло сыростью, старым железом и чем-то еще – сладковатым и гнилостным, как запах давно забытых могил. Вместо ожидаемых винных стеллажей вдоль стен стояли ряды массивных сундуков, окованных железными полосами. На стенах висели портреты – десятки мужчин и женщин с бледными лицами и слишком острыми чертами. Их глаза, казалось, следили за Эвой, куда бы она ни повернулась.
Кай остановился перед самым большим сундуком. На его крышке был выгравирован знакомый символ – переплетенные ветви, но перечеркнутые кровавым штрихом, будто кто-то пытался стереть их ножом.