Эва поднялась, её руки дрожали. Она подошла к нему, и Кай почувствовал, как от неё исходит тепло – последние остатки человеческого тепла.
"А солнце?" – её голос дрогнул.
Кай покачал головой, его тень на стене изогнулась, приняв неестественные очертания.
"Ты больше никогда не увидишь рассвет. Никогда не почувствуешь тепла на своей коже. Свет будет жечь тебя, как кислота. Даже отражённый лунный свет будет оставлять ожоги. Ты станешь существом ночи, призраком, тенью."
Она посмотрела в окно, где первые лучи солнца золотили крыши домов. Её глаза наполнились слезами, которые медленно скатились по щекам. Кай смотрел на эти слёзы с жадностью умирающего, видящего воду в пустыне.
"А что... что останется?" – прошептала она.
Кай медленно поднял руку, коснулся её щеки. Его пальцы были холодными, как мраморная плита на древней могиле.
"Я останусь. И тьма. И вечность, раскинувшаяся перед нами, как бесконечная чёрная река. Мы будем наблюдать, как стареют и умирают те, кого знали. Как рушатся империи. Как меняется мир, а мы остаёмся прежними. Это и есть проклятие – помнить всё и никогда не забывать."
Они стояли так долго – она, освещённая утренним светом, он, погружённый в тень. Два мира. Две судьбы. Между ними – невидимая грань, которую предстояло пересечь.
"Я боюсь", – наконец призналась Эва, её голос звучал хрупко, как тонкое стекло.
Кай наклонился, прижался лбом к её лбу. Его дыхание стало неровным – древний инстинкт, которому уже не подчинялось его тело.
"Я тоже. Каждый раз. С каждой новой жизнью, которую я отнимаю, чтобы продлить свою." – Он закрыл глаза. – "Но если ты решишься... я буду с тобой на каждом шагу. Через боль. Через жажду. Через века."
За окном город окончательно проснулся. Где-то зазвонили церковные колокола. Где-то засмеялся ребёнок. Жизнь продолжалась — обычная, простая, человеческая жизнь, которая скоро навсегда закроется для Эвы.
"Но если я это сделаю..." – она отстранилась, посмотрела ему в глаза, – "мы сможем быть вместе? По-настоящему? Без страха, что Малакай разлучит нас?"
Кай не ответил сразу. Вместо этого он подвёл её к зеркалу, стоящему в углу библиотеки – старинному, в серебряной оправе, покрытой защитными рунами.
"Посмотри", – прошептал он.
Эва посмотрела. В зеркале отражалась она – живая, дышащая, с румянцем на щеках. И он – бледный, как смерть, с глазами, полными вековой печали. Два мира в одном отражении.
"После превращения ты больше не увидишь своего отражения", – сказал Кай. – "Никогда. Ты забудешь, как выглядишь. Забудешь своё человеческое лицо. Ты станешь... как я. Призраком. Историей, которой пугают детей."
Эва протянула руку, коснулась зеркала. Её пальцы дрожали.
"Но мы будем вместе", – сказала она. Не вопрос. Клятва.
Кай закрыл глаза. Когда он снова открыл их, в библиотеке было темно – солнце скрылось за тучами, как будто сама природа оплакивала то, что должно было случиться.
"Да. Навсегда."
Где-то в доме упала капля воды. Где-то скрипнула дверь. Где-то завыл ветер в трубах. И в этой тишине они оба поняли – выбор уже сделан.
Глава 45: Выбор Эвы.
Темнота в библиотеке становилась все гуще, словно сама тьма сгущалась в предвкушении предстоящего ритуала. Последние угли в камине догорали, отбрасывая трепещущие тени на стены, уставленные древними фолиантами. Эти тени плясали на кожаных переплетах, создавая причудливые узоры, будто оживляя мудрость веков. Эва стояла перед массивным дубовым столом XVII века, ее пальцы медленно скользили по резной поверхности, ощущая каждый завиток, каждую неровность старинного дерева. На столе лежали предметы, которые должны были навсегда изменить ее судьбу:
Серебряный кинжал с руническими письменами, выгравированными по клинку – тот самый, что когда-то принадлежал первому учителю Кая.
Черный шелковый шнур, сплетенный из нитей, пропитанных кровью семи поколений вампиров.
Хрустальный бокал венецианской работы с темно-рубиновой жидкостью, в которой плавали микроскопические частицы золота.
Кай наблюдал за ней из глубины комнаты, где тени были особенно густы. Его глаза светились в темноте, как два тлеющих уголька, отражаясь в позолоченных корешках древних книг. Он видел каждое движение ее грудной клетки, слышал каждый удар ее сердца – этот звук сводил его с ума уже несколько недель, преследуя даже в редкие часы дневного сна.
"Ты все еще можешь передумать", – его голос прозвучал непривычно хрипло, нарушая тягостное молчание. – "До последнего мгновения. До последнего удара твоего сердца."