Она чувствовала, как в ней нарастает гнев, словно распечатанная бутылка с газом, готовая взорваться в любой момент.
Стражник, не спеша, выдавил из себя короткое объяснение, которое звучало как приговор:
- Велено отвезти вас помыться и переодеться.
Пока она пыталась осознать эти слова, в голове её проскользнула мысль о том, что уход в никуда из одной клетки в другую — это лишь мнимое освобождение. Теперь чувствовала себя словно марионетка, которой дергают за ниточки, навязывая действия. Бурный поток эмоций задавал направление её мыслям, качая между гневом и страхом.
"Урод", — пронеслось у неё в голове, когда она повернулась спиной к стражнику, стараясь выдавить из себя и каплю независимости, даже если это было бесполезно.
Не имея ни сил, ни желания сопротивляться, Далия молча подчинялась, выполняя условия. Не прошло и пятнадцати минут, как её облачили в простые брюки и рубашку, которые уже не имели прежнего значения и важности — одеваясь, она ощущала, как обычная, повседневная одежда отгораживает её от того ужасного места, где она оказалась. Но в глубине души, несмотря на обновленный вид, её тревога о том, что произойдет дальше, только усиливалась. Страх завладел её сердцем: она ожидала худшего от своего стражника, которого не знала, но в то же время чувствовала, что в этом мрачном лабиринте она сама стала очередной жертвой своих эмоций и обстоятельств.
Коридоры, по которым Далию вели обратно, были мрачными и холодными, будто хранили в себе более темные секреты, чем она могла себе представить. Шаги стражника резонировали в их тишине, создавая тугие вибрации, наподобие глухого удара сердца. Свет оттенял серые камни стен, создавая тени, которые плясали около них, словно предвестники нечто зловещего. Когда их привели к величественным дверям, их тяжелый резной механизм раскрылся, и она оказалась на арене, которая всё еще хранила атмосферу предвкушения, но теперь была пуста, за исключением старшего царевича и его надежного охранника.
В этот момент сердце Далии ухнуло вниз. Она оказалась по ту сторону боев, к тому месту, где жизнь и смерть соперничали за право существовать. Взгляд её блуждал вдоль ряда зрительских кресел: они оставались пустыми, словно сам воздух отдалялся от трагедии, затопившей эту арену. Тишина казалась оглушающей, нарушаемая лишь мелодичным звоном доспехов охраны царевича. Но в глубине арены, её внимание привлекло другое — фигура Мирона, стоящего, как статуя. Его глаза, полные силы и решимости, стремительно встретились с её взглядом. Удивление окутало его лицо, когда он заметил её, как будто все сомнения и переживания мгновенно улетучились.
— О, а вот и моя прекрасная маленькая лекарка. Уже пришла в себя после победы? — произнёс царевич, его голос звучал с ненадежной лёгкостью, словно он играл в какую-то опасную игру, в то время как угроза витала в воздухе.
Царевич театрально встал и быстро пересек арены, его шаги были наполнены уверенностью и властью. Он взял её за руку, и, прежде чем она успела понять, что происходит, его губы коснулись её кожи, заставляя её замереть от неожиданности. Внутри неё вспыхнули противоречивые чувства: от остроты напряжения до смятения. Мысли разбегались, как стая птиц, стараясь ухватить суть сценария, который разворачивался на глазах.
Когда её завороженный взгляд ускользнул от царевича и метнулся к Мирону, она заметила его сосредоточенные глаза, изучающего каждую деталь происходящего. В момент, когда её взгляд вновь вернулся к царевичу, она увидела на его лице шрам, достаточно явный, чтобы вызвать в ней искру злорадства.
— Уже не так красив, царевич? — произнесла она с колючей усмешкой, её слова обожгли воздух между ними.
Он ответил ей с тихим, хищным смехом, как будто её злость лишь подогревала его интерес:
— Одна дикая кошка оставила. Я очень надеюсь, что в следующий раз следы останутся на моей спине, пока она будет биться в экстазе.
Захлебнувшись от отвращения, Далия выдернула свою руку из его хватки, как будто сделала что-то противоестественное. Она сложила руки на груди, чувствуя, как внутри поселилась стойкая злоба.
— Может, объяснишь, что здесь происходит? — бросила она, указывая пальцем в сторону Мирона, словно он был воплощением всех её страхом.
Царевич, не отводя взгляда, произнес с неимоверной нежностью, которая всколыхнула в ней отвращение: