Генерал ничего не ответил, сильнее сжав челюсти, он махнул рукой, пропуская ее вперед в камеру. Звук закрывающейся двери заставил вздрогнуть и обхватить себя руками. Далия обернулась.
Вместо свидетелей лекарка заметила камеру в верхнем углу этого отвратительного места. Она не сомневалась, что они насладятся зрелищем.
Мирон стоял в полутени, сжимая в руках плеть. Его глаза горели состраданием и это причиняло ей еще большую боль. Она догадывалась, что он вызвался специально. Не раз слышала о тюремщиках, которым нравится причинять боль своим подопечным. Что еще они могли сделать с женщиной?
Хоть он и выполнял приказ, который ему дали, но она не видела в его глазах удовлетворения и этого было достаточно. Её гнев на несправедливость, за которую её тут же поставили на колени, такой резкий и всепроникающий, смешивался с осознанием этой зловещей зависимости, в которую они оба попали.
Она медленно, с достоинством, снимала сорочку, обнажая спину. Далия сама поразилась своему спокойствию и внутреннему огню, который горел в её сердце. Она могла бы плакать, могла бы сопротивляться или умолять его остановиться, но вместо этого, чуть наклонившись вперёд и прижимая ткань спереди, опустилась грудью на лавку.
Каждый её вдох давался тяжело. Все вокруг затихло, и Далия слышала только шум в своих ушах от того, как сильно билось ее сердце. Она чувствовала, как пульс начинает гудеть, когда услышала звук рассекающегося воздуха - это был момент, когда мир вокруг неё сгустился в одной точке, в которой не было места для сожалений.
Первый удар. Плеть полоснула её спину, оставляя за собой жгучую боль. Тело вздрогнуло. Стерпев, она лишь всхлипнула.
Это было не просто физическое наказание, она боролась за свои принципы. Она не даст им лишнее повода развлечься над ней.
Второй удар, и Далия ощущала, как нарастает её гнев, но она не издала ни звука, не давая врагам удовлетворить свою жажду унижений.
Третий удар был сильнее. Он задел полосу, оставленную предыдущим ударом. Стиснув края лавки до крови, выступающей на кончиках пальцев, Далия сжала зубы.
За четвертым ударом последовал вскрик. Это был призыв к справедливости. Который никто, кроме Мирона и тех, кто будет смотреть эту запись не сможет услышать.
Пятый удар вызвал одновременно дикую боль и чувство облегчения. Далия не должна была плакать. Она должна держаться, пока не окажется в кабинете, залечивая свои раны.
Когда всё закончилось, и тишина снова окутала камеру, генерал опустил плеть с тихим вздохом, словно избавляясь от бремени. Откинув ее в сторону, он медленно подошел к ней, помог подняться.
Дрожащими руками Далия придерживала грудь, опустив голову.
- От-т-тведи м-меня в-в-в с-спальню, - зубы стучали, то ли от боли, то ли от пережитого ужаса.
Мирон поддерживал ее, выводя из камеры. Она вышла не оглянувшись. Плохо соображая, она не поняла, как оказалась в спальне.
- Мне.. нужно..в кабинет.
Несмотря на своё состояние, в голосе Далии звучала настойчивость, и Мирон, не раздумывая, послушно повел её дальше.
- Скажи, что нужно делать, - сквозь твердость в его голосе проскальзывала ярость.
Коротко проинструктировав его, она присела на стул. Тошнота подступала к горлу, но она держалась.
В тишине, которая окружала их, звуки её всхлипываний и нежные прикосновения Мирона смешивались в хороводе эмоций. Каждый его осторожный промах, каждое касание раны отражали не только физическую боль, но и всё тот груз, что накапливался в сердце Далии.
Мирон работал сосредоточенно, его руки были уверенными и осторожными. Она чувствовала, как напряжение в её теле постепенно уходит с каждым касанием. И хотя раны еще пекли от боли, каждая манипуляция Мирона помогала ей сосредоточиться на настоящем, отвлекая от воспоминаний, которые были слишком тяжёлые. Тишина, хотя и напоминала о невыразимых эмоциях, в то же время создавала пространство для примирения. Это было своего рода очищение, метод восстановления её внутреннего Далия.
Мирон закончил наносить мазь и, обернувшись к ней, произнёс, тихо и уверенно:
- Прости меня.
Эти простые слова повисли в воздухе, словно тяжелый туман, заставляя Далию вновь задохнуться от эмоций. Тихие всхлипы, которые она пыталась сдержать, превратились в надломленное рыдание. Он опустился перед ней на колени, позволяя сжимать его руку.