«Я заставлю тебя почуствовать» - подумала Далия.
— О, неужели? — прищурился младший царевич, не в силах подавить усмешку. — Тебя это так волнует, маленькая лекарка?
Прозвище ударило по ней, словно пощечина.
- Если ты еще раз произнесешь это прозвище, я найду способ выйти отсюда и разорву твое горло собственноручно, - зашипела на него Далия.
Презрение, которое она чувствовала к этой семье заставляло ее терять самообладание.
Младший царевич, почувствовав напряжение в комнате, лишь шире раскрыл глаза, будто бы попробовав исследовать границы смелости, но в его взгляде уже проявлялся легкий страх.
— Ты, кажется, забыла, кто здесь главный, — произнес он, пытаясь вернуть себе ощущение контроля, но голос его дрогнул, выдав внутреннюю неуверенность, - Твоя ярость… она даже мило выглядит.
Зная, что любой ответ может вынудить его еще глубже погрузиться в игру, она молчанием решила отразить его провокацию. Все это больше похоже на танец хищника и жертвы, но в этом танце все участники недостаточно сильны, чтобы вырваться из заколдованного круга.
— Знаешь, — наконец произнесла Далия, глядя прямо в его глаза, - Когда твой брат насиловал меня, он тоже считал, что главный в этой игре. И совсем не заметил, как стал зависим, - ее губы расплылись в жуткой улыбке.
Ей не была интересна реакция царевича. Она давно перестала верить в то, что их можно изменить. Метнув взгляд в сторону Мирона, она наконец-то увидела.
Всего на одно крохотное мгновение она наконец заметила, как его челюсти сжались, а взгляд потемнел.
"Неужели, генерал? Давай, почувствуй" - подумала Далия.
— Изнасиловал? — повторил он, глядя на Далию с легким сомнением, как будто искал в ее словах лазейку для шутки, но смешной оттенок с губ исчез, оставляя только холодный, проницательный взгляд.
Он наклонился к ней, привлекая ее внимание.
- Думай о чем и о ком ты говоришь. Если Царь оказал тебе знак внимания, воспринимай это, как снисхождение, привилегию, которую очень легко отобрать.
Пауза, последовавшая за его словами, была ощутимой. Но почти сразу она была перебита смехом лекарки. Он вырывался наружу, как если бы все накопленные боли и переживания, которые она терпела на протяжении стольких лет, обнаружили выход в этом взрыве. Каждое слово царевича, пропитанное высокомерием и ненавистью, лишь подогревало её иссушенное сердцем желание провокации.
— Снисхождение? — произнесла она, всё ещё смеясь, и её голос вновь стал твёрдым, но сейчас он звучал скорее как насмешка, чем как ответ, — Да, ты прав, это так мило со стороны вашей семьи одарить меня своим вниманием, словно я не более чем беспомощная марионетка в вашем театре уродов. Разве не узнаваемая драма?
Смех потихоньку утих, но искры в её глазах не угасли. Она создавала свои собственные правила игры, и это злило его больше всего. Она видела, как ярость запылала в глубине его глаз. Он хорошо владел собой, но Далия была готова уничтожить его самомнение.
Знать, что она не испытывает страха перед ним, что она превращает его слова в оружие, было тем, что он не мог переварить. Каждый его упрёк становился лишь ещё одной возможностью раскрыть больные места его семьи.
— Знак внимания? Может, это не знак, а собственная потребность вашего рода пытаться насильственно подчинить всё и всех во имя власти? — её слова споткнулись о его холод, но она продолжала без колебаний, — Ты не понимаешь, как эти "привилегии" оборачиваются тиранией. Ваши узы — это не дар, а ярмо, и когда у вас закончится терпение, вы не посмотрите, кто окажется под его мечом.
Она сделала шаг назад, будто отстранялась от него, и вновь обратилась к Мирону, который наблюдал за их игрой. Его присутствие становилось всё более ощутимым, но внешне он не выдавал реакций.
Царевич, пытаясь сохранить достоинство, взглянул на Далию с ненавистью и недоумением, и в его глазах также не оставалось ни капли понимания её боли и её силы. Он вырос среди привилегий, у него никогда не было ни единого шанса понять, каково это — быть внизу. Каждый его жест, каждая манера говорить отражали его одержимость властью и статусом.
— Ты не знаешь, что такое настоящая боль, — произнес он, сжимая челюсти до предела, уже не пытаясь скрыть раздражение. — Ты всего лишь играешь в мстительную порченную девку, но помни одно: за каждое твое слово будет расплата, когда я решу, что пришло время. Я — главный здесь, и тот, кто контролирует события, может оставить другого в тени.