От ее голоса проснулся Мирон, он потянулся на кресле.
- Еще пара таких ночей..
Он осекся, один взгляд на её лицо, полное ужаса и паники, заставил его мгновенно насторожиться. Вскочив, он быстро подошёл к ней, глаза его расширились, когда он увидел медальон и записку.
Бегло прочитав её, он уставился на Далию, и его взгляд был полон подозрений и приближающегося понимания.
- Далия...
- У тебя есть доступ к этой комнате, - прервала она его, лишь подтвердив свои подозрения. Стража не станет поднимать шум, если он войдёт сюда. Её голос дрожал от эмоций, и, чтобы избежать его взгляда, она отступала, словно пытаясь дистанцироваться от ситуации и от него. - Ты до сих пор не принёс анализ на кровь.
Боль в его глазах ни на мгновение не коснулась её. Далия была полна эмоций, которые завуалировали её рассудок. Она не могла позволить себе сомневаться.
- И только ты знал о медальоне, - произнесла она, в её голосе нарастала решимость, смешанная с необъяснимым страхом. Слова, преданные ей, как острое лезвие, пронзили тишину, и в комнате повисло напряжение. Теперь всё было ясно - она не могла больше доверять никому, даже ему.
- Что ты сделал с Юлием?
- Далия, - произнёс он тихо, стараясь смягчить её напряжение. - Я не имел никаких злых намерений. Ты знаешь, что между нами всегда была связь, основанная на доверии. Эти вещи... медальон и записка, они не имеют отношения ко мне.
Она отступила ещё дальше, чтобы не попасть снова под его влияние.
- Я не уверена, что всё так и есть, - произнесла она, каждый слог давался ей с трудом. В её голосе послышался треск, как будто она пыталась удержать стену, которая вот-вот обрушится. - Слишком много людей потеряло жизни, слишком много совпадений... все они ведут к тебе.
Он шагнул ближе, криво усмехнулся лишь на мгновение, прежде чем осознал всю серьёзность её обвинений.
- Ты думаешь, я мог бы навредить тебе? - проговорил он, однако его голос был полон искренности, - Все эти исчезновения, смерти... я был здесь, и я видел, как это всё происходило. Я сам страдаю от этого. Я не враг.
- Неужели? - её ответ прошёл как холодный пот по спине, и лицо её исказилось от боли и недоверия, - Почему я должна тебе верить? Ты - военный и явно не просто так дослужился до генерал-майора.
Словно ударенного молнией, он отшатнулся.
- Так знай, - произнёс он, стараясь сохранить спокойствие, - если бы я действительно что-то знал, я бы никогда не оставил тебя в неведении. Я готов помочь тебе, готов копнуть глубже, но ты должна мне доверять.
Его слова повисли в воздухе, и она казалась растерянной, словно разгадка оставалась на краю её сознания, но она не желала её принимать. Мирон почувствовал, как отчаяние нарастает внутри, как его собственное разум бьётся о стены недоверия, возведённые между ними.
- Ты прав, - наконец, произнесла она, её голос стал чуть тише, - я не могу продолжать жить в страхе и подозрении. Но я должна знать правду.
- Я с тобой честен.
Далия покачала головой. Она не верила ему.
- Уйди пожалуйста, - тихо произнесла она, опустив голову.
Мирон поднял руки вверх, словно показывая его безоружность перед ней и яростно вылетел за дверь, хлопнув так, что она чуть не слетела с петель.
Глубоко вздохнув, лекарка решила сосредоточиться на работе. Быстро умывшись, она оделась и зашла в кабинет. Её взгляд невольно зацепился за исследования, разбросанные по столу. Листы были заполнены кривыми диаграммами и запутанными записями, которые в последние дни стали её постоянными спутниками. Внутри неё разгорелся внутренний конфликт.
Она начала сомневаться в своих разработках, в эффективности тех лекарств, которые предназначались для царевича.
«Почему они не действуют? – размышляла она. – «Может быть, эти лекарства просто никому не нужны?»
В голове звучал вопрос, который тормозил её мысли: зачем же они ее привели сюда, если её работа кажется такой бесполезной? Каждый раз, когда она сталкивалась с упрямым фактом, что симптомы царевича не поддаются лечению, её внутренний голос становился всё более беспокойным. На протяжении многих дней она наблюдала за царевичем, и у неё не было сомнений в том, что он болен. Он явно страдал, а у неё в руках оказались инструменты, которые, казалось, не давали результата. Если она нужна была им только для того, чтобы задействовать её силу, почему никто не признал этого открыто?