Он нервно сглотнул, его сердце забилось быстрее от страха и гнева, когда он заметил, как старший царевич тянется к ней, а младший с презрением наблюдает. Не обращая внимания на их взгляды, он шагнул вперед и, поймав её взгляд, ощутил, как в её глазах читается отчаяние и надежда.
- Уведи меня, - прошептала она, и, не раздумывая, он подхватил её на руки, ощущая её хрупкость и слабость.
В тот миг он сверкнул глазами в сторону царевичей, готовый к любому вызову.
- Если кто-то из вас к ней еще раз прикоснется... - произнёс он, ощущая, как обжигает его гнев.
- Что тогда? - с вызовом ответил старший царевич, его голос пронёсся над ними, словно оружие, - Только я могу её спасти от лап Царя.
- Ты действительно видишь её спасенной? - с горечью задал вопрос Мирон, его голос звучал как укол, - Ты такое же животное, как и он.
Эти слова отразились в воздухе, оставляя после себя атмосферу напряжения. Незначительное взаимодействие между ними окончательно убедило Мирона в том, что они ничем не лучше своего отца.
Когда Мирон двинулся в сторону выхода из сада, ему перегородил дорогу старший царевич. Его взгляд на мгновение метнулся в сторону лица лекарки и он увидел там жажду, перемешанную с нежностью. Генералу стало мерзко от выражения лица царевича.
- Хотя бы в этом случае вел бы себя прилично.
Когда их взгляды скрестились, Василий со сталью в голосе проговорил:
- Помни, с кем ты говоришь. Иначе не долог будет твой конец.
Мирон фыркнул, обойдя его и двинулся в сторону ее комнаты, чувствуя, как в груди клокочет гнев, как пожар, готовый вырваться наружу. Его мысли мчались в бесконечном круге, как спираль, обдумывая, что он может сделать, чтобы спасти её от этого ада, чтобы больше никогда не видеть, как она страдает. Это была не просто личная утрата - он чувствовал себя ответственным за её судьбу. Он должен был ее защищать.
Едва они достигли спальни, он попытался положить её на кровать, но её руки вцепились в его камзол.
- Не уходи, прошу. Останься со мной, - её голос звучал так тихо, что он почти не расслышал. Он мотнул головой, ощущая, как его сердце сжимается от её страха.
- Не уйду, - ответил он, осматривая её повреждённое тело, полное слёз, - Но тебе нужно помыться.
Она произнесла что-то нечленораздельное, и он, не теряя времени, отправился в ванную, заполняя её водой. Вокруг него валялись баночки и флакончики с лечебными снадобьями, но он не раздумывая смахивал всё, что мог, стараясь не терять время. Возвращаясь к ней, он снова поднял её на руки.
- Держись, пока не засыпай, - тихо шепнул, и она прижалась к его груди, угукая от облегчения.
В ванной, поддерживая её, он поставил её на ноги. Смущение затопило его.
- Тебе... нужно... раздеться... - произнёс он, отворачиваясь, чтобы дать ей хоть какую-то долю личного пространства. Но ответ пришёл тихим шёпотом, который показался ему миражом:
- Помоги.
Это было почти неподъёмное ощущение - ее уязвимость, и он сделал глубокий вдох, прежде чем снова подойти к ней.
Тяжело вздохнув, он начал снимать с неё слои грязных юбок и корсета, стараясь не смотреть на её голую кожу, которая была почти невидимой в тусклом свете. Но, когда он увидел белые засохшие полосы на её ногах, его сердце сжалось от ярости и жалости. Всё, что она пережила, все страдания она скрывала под слоем одежд, и теперь это все стало очевидным. Ему хотелось разорвать Царя руками за то, что он сделал с ней.
Опустив её в ванну, он снял камзол, закатил рукава рубашки и, встав на колени перед ней, сжал мочалку в руке.
- Если ты почувствуешь себя некомфортно, скажи, я остановлюсь.
Его голос был полон нежности и решимости. Он не собирался оставить её одну в этом аду, он был готов сделать всё, чтобы помочь.
Он аккуратно погрузил мочалку в воду, она шлепнулась на поверхность, создавая лёгкие брызги, которые шуршали о края ванной. Настя сначала просто сидела, едва дыша, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно она искала спасение в недоступных глубинах воды. Его рука медленно принялась за ее плечи, и он не мог удержаться от того, чтобы не думать о том, как же ей было тяжело, и о том, как даже это, казалось бы, простое действие - мытьё, стало актом жестокой уязвимости после всего, что с ней сделал Царь.