С каждой секундой напряжение в комнате только нарастало. Угроза ощущалась даже в пылинках, подсвеченных под лучами солнца, пробивающихся сквозь тонкую полоску закрытых штор.
- Моя мать была Эсперкой.
Лекарка застыла. Ее взгляд оторвался от ненавистных голубых глаз, и она неверящим взором уставилась на генерала, пока он рассказывал всю правду, смелости для просьбы которой ей бы не хватило.
История Мирона была наполнена предательством, семейной тайной и необратимо изменившимися судьбами.
Отец инквизитора, полковник, когда-то защищавший царскую семью, оказался в центре глобальной интриги, когда его ненормальная связь с Эсперкой привела к рождению ребенка.
- Ей пришлось рожать где-то на окраине в забытой самим Богом деревне. Без должной помощи. Она умерла, едва я появился на свет, - он опустил голову, продолжая говорить уже тише, - Он солгал всем о моем истинном происхождении. Сообщил, якобы его сестра в Колосе умерла в родах, и он взял на воспитание своего племянника.
В голосе Мирона она слышала боль и на глаза наворачивались слезы. Ей не раз приходилось наблюдать за искореженными судьбами, но каждый раз она старалась вместе с лечением забрать часть их страданий.
Ей так хотелось коснуться мозолистых ладоней, передать ему немного поддержки. Лекарка совсем не чувствовала на него злость, как ожидал царевич.
Ей было больно за него. За всех, кому пришлось жить в этом отполированном мире.
Мирон продолжал рассказывать, его голос звучал как будто издалека, наполненный обидами и болью, каждое слово давалось с трудом, словно он пытался переварить свои переживания. Далия, прислушиваясь к его словам, чувствовала, как его история наполняет пространство тяжелым воздухом, а ее сердце сжимается от сочувствия и понимания.
- Отец всегда знал, что у меня будут способности, - говорил Мирон, не поднимая взгляда. В его голосе не было ни капли гордости, только настоящий страх перед тем, что он мог стать инструментом в руках власти, - Наверное, он не был уверен, от кого именно мне досталась сила. Это было похоже на проклятие, и он делал все возможное, чтобы контролировать ситуацию. Он целыми днями рыскал по всем возможным источникам. Он перерыл все, что мог, но у него не было доступа к секретным данным, которые могли бы прояснить картину.
Царевич выпрямился, перебивая его:
- Да да да, у тебя очень трагичная судьба, но расскажи ей самое интересное…
Сжав зубы, она прошипела:
- Заткни пасть, Василий.
Мирон же, погрузившись глубоко в воспоминания даже не замечал их перепалки, бормоча себе под нос:
- Затем, когда пришло время тестирования, он использовал связи, что завел среди военных, подкупил врачей, чтобы те провели тесты, закрыв глаза[Reiko Sei4] .
Далия ощутила, как слезы катятся по ее щекам, но она не могла их смахнуть. Её глаза оставались прикованными к Мирону, который теперь казался ей более хрупким, чем когда-либо. Мутный взгляд скользил по любимым чертам лица, и ей было больно видеть его страдания.
- Первый раз я использовал свой дар на отце, - продолжал он с дрожью в голосе, - Это было в тот момент, когда он попытался скрыть от меня правду о маме. Мы начали ругаться, когда он произнес, что это неважно. Мой мир в тот миг рухнул, и пубертат, все эти гормоны, все это давление... Я прочитал в его мыслях[Reiko Sei5] всю правду о ней. Я видел, как она умирала у него на руках, и это было как дремлющий кошмар, ставший реальностью. Я увидел себя маленьким, в крови и кричащим. Я рассказал ему об этом - не мог сдержаться. Он выбил из меня обещание молчать, научив меня носить это бремя, как молчаливый свидетель его лжи.
Грустная усмешка появилась на лице Мирона, когда он вспоминал о том, что произошло далее, - Чуть позже я узнал, что скрыть что-то от Царя невозможно. Он всегда знает, он всегда видит. Узнав об их связи, о том, что я - его сын, он потребовал мою службу в обмен на молчание.
Пауза нависла над их разговорами, во время которой Далия ощущала, как давление на ее грудь нарастает.
- Меня использовали в своих целях, как марионетку, и я должен был выяснять истинные мотивы людей и убивать тех, кто неугоден, - В его голосе звучала зловещая ирония, - Я стал инструментом, а не человеком.