- Я так понимаю, правду об этом месте от нас тоже скрывали? - произнесла она, и сама удивилась, как спокойно звучал её голос.
Возможно, именно это спокойствие и позволяло ей сохранять контроль в самой разрушительной ситуации. Но после всего случившегося её разум быстро принял реальность, уставший и жаждущий всей информации, чтобы переварить её, осознать и, возможно, найти выход из этой ловушки.
- Это место хуже, чем кто-то может представить, - он замолчал, кидая на нее загадочные взгляды, пока тяжело не вздохнул, - Это арена для боев. Сайкеры платят большие деньги, чтобы посмотреть, как два обезумевших Эспера убивают друг друга.
Далия сжала веки, поняв, что ужас, как тёмная волна, накрывает её. В её памяти встал образ гобелена, который она впервые увидела во дворце – на нём был изображён цунами, мчащийся по земле, и чувство, будто он может унести её в бездну, заполнило её с ног до головы. Вскинув руку ко рту, она прикусила кулак, желая остановить эту бурю, которая бушевала внутри.
- Грязные, вонючие куски дерьма!
Проникновение таких слов в её сознание стало будто криком, вырывающимся из глухой беспросветной тьмы. Её бунт был не только против этого места, но и против самого мира, где такая жестокость была не просто нормой, а развлечением для тех, кто считал себя лучше. Тех, кто считал, что манипулировать другими – норма.
Мирон рядом горько усмехнулся.
- Ты тоже приводил сюда людей?
- Это часть моей работы, - равнодушно произнес он, но Далия чувствовала, что все не так просто. Это было заметно по поджатым губам, по боли в уголках его глаз.
«Все-таки они наполовину его сородичи. Он должен что-то чувствовать, предавая их».
Она сама не могла понять, как её мир, некогда кажущийся ясным и однозначным, стал наполнен серыми тонами, где не было ни черного, ни белого. Каждый предатель, каждый безумец, каждый, кто выглядел как герой или злодей, переплетался в ней, затрудняя восприятие даже самых простых истин. Как же трудно было определить, где правда, а где ложь, когда всё вокруг было таким запутанным. Её внутренний компас, когда-то указывавший достоверные направления, теперь рассыпался на множество кусочков.
Ее словно окунули в пруд, где плавали цветные рыбки, а она сама страдала дальтонизмом и ее заставляли определять, где какая рыба.
Каждое слово, каждое сердце, которое она готова была лечить или предавать, окутывалось этими непонятными серыми оттенками. Сколько еще она сможет выдержать, прежде чем её собственная мораль начнет трещать по швам?
На мгновение оба замолчали, и в воздухе повисло напряжение, как предгрозовое молчание. Далия, сжимая руки в кулаки, погрузилась в свои мысли, внутренний вихрь нарастал с каждым мгновением. Ее ненависть, как буря, бушевала внутри, поднимая волны неприязни к этой клетке, к этому миру, к себе и своей глупости.
- Я не жду, что ты поймешь, - произнес Мирон, его голос звучал сухо.
- Почему ты не рассказал правду о себе?
- Каждый из нас хранит свои тайны, лекарка. Я не настаивал на открытии твоих, - выдал он в ответ, и в его глазах мелькнула тень горечи. Эти слова вновь напомнили ей о том, что в этом мире они не могут быть друг другу никем, кроме врагов.
«Не верю в это». В этот момент в комнату вошёл мужчина – тот самый нахал с сигаретой в зубах и сединой в волосах. Тимофей[Reiko Sei3] , старший наставник Мирона, человек, чье присутствие внушало уважение.
«По крайней мере для Мирона».
Они обменялись многозначительными взглядами, которые Далия не могла расшифровать. Молча, с намерением, которое было ей абсолютно непонятным, они беседовали без слов.
- Вставай. - произнес Тимофей, его голос был строгим и властным.
Далия, хотя и была полна ярости и отвращения, вяло подчинилась. Как будто её сопротивление было бесполезным, как будто вся её злость не имела никакого значения перед тем, что они собирались сделать с ней.
Когда они шагали по коридору, тяжелые шаги отбивались от стен, и каждый миг наполнялся напряжением. Внутри неё всё сжималось, подавляя попытки освободиться от захвативших эмоций. Она бросала взгляд на Тимофея, пыталась увидеть хоть что-то, что помогло бы понять, на чьей он стороне, но его лицо оставалось бесстрастным.